Остановка

Эйджи задыхается. Дышит рвано, глотает воздух ртом, втягивает носом - и все равно не может наполнить легкие. Липкий и холодный пот течет по спине, мочит постель под трясущимся телом. Такой же мерзкий страх сковывает все мышцы и жилы, в том числе и сердечные, не давая бедному органу сокращаться. Потом наступает фаза остановки. Сердце, устав сопротивляться, дергается еще несколько раз и замирает. Эйджи четко это ощущает: момент, когда артерия и вена перестают наполняться свежей кровью, когда легкие в своем мешке, так и не сумев обогатиться кислородом, тоже резко пустеют. Глаза заволакивает беспросветная темнота, которая щиплет и жжется. Он пытается что-то еще сделать и уже не может. Это остановка сердца. Так выглядит смерть. - Эйджи! ЭЙДЖИ-И-И! Он уже слышал этот крик раньше. Отчаянный вопль, полный такого ужаса и боли, что человеку вообще его не издать. Это животный ор, идущий из глотки наружу вместе с чистым страхом. - ЭЙДЖИ! Этот голос, который нельзя спутать ни с чьим больше. Родной. Кровный. Самый дорогой, бесценный крик. "Я же мертв" - проносится облегчающая мысль. Больше не ощущается тело, Окумура парит в пустоте, в черном вакууме. И все, из чего он состоит сейчас, наполняется радостью. Сначала робкой, пугливой. А потом она рассеивается вокруг подобно спорам, и становится хорошо до слез. Это же голос Эша, господи. Господи, ты есть. Это ты, мой зеленоглазый Бог, зовешь меня. - Зачем так отчаянно? - тихонько шепчет Эйджи, улыбается. А потом замирает, соображая, что ведь он больше не может ни плакать, ни улыбаться. Тело же уже наверняка похоронили. Тогда... - Эш. Это ты? - ЭЙДЖИ!!! "Какой у меня слабый и тихий голос". Откуда же он, если трупы не говорят? А Эш продолжает орать и звать. Соображая с трудом, Окумура наконец додумывается до того, что он просто идет к Эшу на тот свет. Скоро встретит его и, Ками-сама, будет наконец счастлив. Мысли о семье и Земле совсем не смущают. Иногда необходимо быть эгоистом и хотеть бесконечно только одного человека. - Эш, - облегченно шепчет Эйджи и силится улыбнуться. Как хорошо. В пустоте начинает медленно светлеть. Черное становится просто черным, а не каким-то бездонным. Потом появляются плавающие красные пятна. Как под плотно закрытыми веками. Еще сколько-то мгновений, и что-то резко меняется. Душа перестает летать, начинает ощущать границы. - Эш, - в легкой панике Эйджи мечется, насколько возможно в появляющейся клетке. - Эш, где ты? Забери меня! - ЭЙДЖИ! - опять громом кричит любимый голос с уже сорванными связками, уже охрипший, - ЭЙДЖИ, проснись! - Я разве сплю? - думает Окумура и вдруг проваливается. Глубоко-глубоко вниз. Летит, и недавний страх возвращается. Внезапно все произошедшее отматывается быстро назад, как на пленке, пустота, зов, судороги, смерть, и еще то, что заставило эту смерть свершиться. Наконец - ОСОЗНАНИЕ. Он же умер, когда узнал, что Эша зарезали на улице больше года назад. В ужасе Эйджи возвращается в тяжесть своего тела. Медленно, еще не осознавая. Тук. Тук. Тук. Понимает наконец, что это за звук. Сердце собирается в комок и наконец делает первый слабый толчок. Кровь сдвигается с места и потихоньку поступает в желудочки, сердечные клапаны забытым движением приоткрываются. Эйджи теперь точно понимает, что лежит, хотя остального тела не чувствует. Он пока что слушает свое сердце. Оно стучит раз, другой, десятый, и разгоняется. Что-то сдавливает, подталкивает к необходимому действию - и, собравшись, изгоняя из-под век алые пятна, Эйджи делает вдох. Легкие жадно разворачиваются, раздуваются, и в них льется рекой свежий кислород. Стремительно наваливается ощущение грудины вокруг, носоглотки, втягивающей вдох за вдохом, потом уже живота и конечностей. Это настолько сильно и непривычно, что кажется, подобные вещи весят тонну. Или больше. Все замирает в каком-то подвешенном состоянии. Эйджи опять дышит. Дышит и сожалеет, потому что крик, зовущий так знакомо и отчаянно, начинает выветриваться из ушей. Хочется позвать в ответ. Перед глазами уже не так темно. Скорее серо. Серость то сгущается, то рассеивается. А сердце отбивает ритм ровно и слаженно, тук-тудук, тук-тудук. И дыхание теперь полноценное. За двадцать лет жизни никогда еще это так четко не ощущалось. И Эйджи лежит в этой ритмичной пустоте долго, молча, но времени не ощущает. Душу сковывает смирившаяся, тупая тоска по родному голосу. Больше всего на свете он мечтает заплакать. И когда совсем отчаивается, вдруг вздрагивает. П о л у ч а е т с я Под веками становится щекотно и солено, щиплет. Это самое первое земное ощущение - своих глаз, которые изнутри наполняются слезной жидкостью. Капля набухает, идет к краю глаза и вдруг - очень четко - срывается, стекая вниз по впервые ожившей щеке. Скользко и мокро. Затем слеза течет и из другого глаза, потом из первого. Эйджи колет мгновение радости от того, что наконец тоска и безысходность может литься и течь. Окумура плачет. Тикает вечность. А сердце учащает свое биение, работает еще больше, и даже по груди растекается боль, немного похожая на ту финальную, когда оно остановилось. Потом слезы останавливаются и слегка подсыхают. Что-то извне прикасается. Вернее, наверное, прикасалось и раньше, теперь просто он наконец может это заметить. "Это тампон из ваты" - приходят на ум странные слова. Откуда взялись-то. Некто промакивает щеки и уголки глаз. Бережно, слегка, до конца не вытирая. Становится светлее, почти совсем бледно-серо. И в уши вливаются звуки. Ровный писк аппарата жизнеобеспечения. Тикание пульса и тонкий мерный шум от кислородной трубки. Теперь Эйджи туго соображает, что дышит при помощи специальных проводков на носу, а не сам по себе, и втягивает кислород побольше, вслушиваясь. Даже не смея надеяться на тот самый голос и все равно уголком сознания умоляя вселенную. - Мы победили, - кто-то говорит на японском тихо, но радостно, - если он заплакал, значит, скоро очнется. - Клиническая смерть и двухмесячная кома - серьезный удар по организму. Но он молод, и возможно даже сможет вновь вести нормальный образ жизни. - Доктор, прошу, разрешите ему войти. "Ему?!.." - В прошлый раз этот господин едва не сломал дорогую аппаратуру... - Да что вы несете! "Это Ибе-сан...." - ...Только он сможет вернуть Эйджи к жизни! И впервые со своего второго дня рождения Окумура начинает волноваться. Он уже все слышит как прежде, ощущает все тело. И изо всех сил пытается пошевелиться. Писк отсчета пульса учащается. Вдруг наконец он делает неимоверное усилие... И дергает головой. Судорожный вздох Ибе-сана полон восторга и радости. Он вскрикивает радостно, звук отъезжающего стула, и топот ног. Кругом еще больше шума. К врачу подключается медбрат, оба окружают койку, что-то регулируют, подключают одни и снимают другие проводки и наклейки. И тут по телу, накрытому покрывалом, резко проходится сквозняк. Первый в жизни, яркий, свежий. Эйджи ловит воздух еще и ртом и сжимает слегка пальцы на правой руке. Получается. Потом... - ЭЙДЖИ! Да быть не может. Господи. Ками-сама, боженька, господь всемогущий. Дух, витающий над водою. Седьмой день сотворения. Глас божий во тьме ада - это тот, что звенит, отражаясь эхом в больничной палате. - Эйджи! - уже не крик. Стук обуви о плитку, порывистые шаги - с ч а с т ь е Ведь это е г о голос. Живой. Дрожащий, срывающийся, шепчущий. Его тень перед сомкнутыми веками, давление на кушетку, испуганный вздох врача и тут же наступающая тишина после хлопка дверью. Они остаются вдвоем. Эйджи плевать, живые или мертвые, потому что дрожащий слабый шепот раздается над ухом: - Эйджи... - и прямо на лицо шлепаются тяжелые капли слез. И, подгоняя аппарат жизнеобеспечения, уже и не нужный, Окумура тоже плачет. Слезы из четырех глаз льются по щекам вниз на простынь. Никогда еще не было такого облегчения. Все встает на свои места, когда веки сами собой поднимаются, и посреди белизны палаты перед взором - те самые зеленые глаза на светлом лице. - Эш, - Эйджи всхлипывает, прежде чем отойти в уютную темноту сна.