Лишнее имя

«Дура. Вечно лезет в те вещи, которые ее совсем не касаются», - флегматично думала я, глядя на то, как Ленка виновато улыбается мне. С чего бы мне ненавидеть такого ангелочка? Да, и, правда, с чего? Не знаю. Может быть, с того, что она постоянно везде первая? И потому что я всегда следую за ней. Всю вечность. А ведь этот день так хорошо начинался. Я спокойно проснулась и, пока вспоминала, что мне приснилось, успела послать в доску пьяную мать куда подальше. Дальше все шло по старой схеме: умылась, надела школьную форму, состоящую из брючного костюма, поела и пошла в школу. Школа находилась в нескольких метрах от моего дома, приблизительно в 326 шагах, как я однажды посчитала от нечего делать в пятом классе. Я вообще живу в селе. Ненавижу город. Раньше я там жила, но слишком большое количество людей мне не по душе. Вся эта масса, которая называет себя разумным видом животных. Да, я тоже человек, но, пока осознаю свою роль в этом мире, я не сольюсь с общей массой. Казалось бы, обычная девочка семнадцати лет с таким обычным именем Лера, с весьма заурядной внешностью, может ненавидеть весь мир и его составляющие. У меня есть причины презирать мою гребанную жизнь. Отец работает в городе, мать сидит дома и беспросветно пьет, пока отца нет дома. А когда он приезжает, они грызутся за каждый пустяк, не замечая, что на меня это тоже может как-то действовать. Из-за этого папа вообще дома не бывает, точнее, приезжает только по праздникам. Мать меня ни во что не ставила, примерно, пока мне не исполнилось пятнадцать. Она решила поднять на меня руку, как обычно делала по пьяни, но в тот раз я сумела за себя постоять, сказав, что сожгу ее вместе с домом, если она посмеет ударить меня. С тех пор она почти не пристает ко мне с придирками, боится, что я исполню свою угрозу. Так жила я. У Ленки все было намного лучше: у нее в семье трое детей, из которых она – последняя; отец и мать работают на приличных работах и никогда не ссорятся. Откуда мне это знать? До четвертого класса мы были лучшими подругами. В четвертом классе она обвинила меня в воровстве: кто-то украл у нее 1000 рублей. Я неделю не ходила в школу, пока шло расследование. И всю эту неделю от меня отвернулись все, кто со мной общался. Одноклассники указывали пальцем на улице, а Ленка… она каждый раз при встрече проявляла ко мне свою барскую благотворительность, говоря: «Лера, признайся в воровстве, я прощу тебе эти деньги. Ты же знаешь меня». И каждый раз я упрямо говорила, что ничего у нее не брала. Вора нашли. Им оказался наш одноклассник, хороший друг Ленки, которому срочно понадобился велосипед. Но с тех пор мы с Ленкой больше не общались. Она, конечно, предпринимала попытки со мной помириться, но я не смогла простить ей предательство. Парадная дверь нашей школы тяжело открылась, выпуская детей на перемену. Я снова пришла ко второму уроку, потому что был четверг, а в четверг у нас обычно первым английский, а я, честно признаться, не люблю иностранные языки. Я их не понимаю, из-за этого не могу выучить. Зато их очень любит Ленка. Мы с ней составляем полные противоположности, то есть, я люблю то, что она ненавидит, и наоборот. Я отличаюсь твердым упрямым характером, а она, напротив, мягкая и податливая, поэтому всегда первая приходит мириться ко всем. Я никогда не отступаю, а она находит обходной путь. В школе с некоторых пор нас называют, в шутку, естественно, Свет и Тьма. - Лерка, ты опять опоздала! – весело заявил мне Антон Мохов, парень, который очень давно ухаживает за Ленкой. – И, как всегда, по расписанию! - Я рада, - мрачно ответила я, проходя в фойе и оттуда в раздевалку мимо директорского кабинета. Если раньше все удавалось хорошо и тирады по поводу того, что меня исключат, оставлялись на последний урок, то сегодня меня встретила наша классная дама Аршенова Вера Васильевна, весьма почтенная пожилая учительница, имеющая опыт и в преподавании, и в воспитании. Говорят, ее странная фамилия возникла из-за неправильной записи в паспорте, правильно должно было быть Аршинова, а сейчас и ударение даже поменялось. - Станцева! Ты опять опоздала! Сколько еще это будет продолжаться? – сердито отчитала меня Вера Васильевна. – Каждый раз одно и то же, одно и то же! И каждый раз одинаковая отговорка: мать задержала! Ну, скажи мне, на этот раз ты скажешь мне что-нибудь новенькое? - Нет, все по-старому… хотя… мать забыла поставить будильник, и я проспала, - я откровенно издевалась над училкой. За все те пять лет, что она ведет мой класс, она так задолбала меня, что я с удовольствием бы первая бросила горсть земли в ее могилу. - Язвишь? – ее глаза опять увлажнились от обиды, что я, такая мелкая сволочь, издеваюсь над ней. – Дождешься у меня, я напишу заявление, и тебя выпрут со школы! Ты и так в детской комнате милиции на учете, а после отчисления тебя вообще ни на какую работу не возьмут! – и, бормоча, что я "хамлюга и лодарина несусветная", ушла к себе в класс. «Хамлюга… пф, тоже мне, учитель русского языка!» В раздевалке ничего необычного: те же заплеванные углы, в которые обычно не доходит рука техничек, и те же грязные полки для обуви, на которые страшно обувь-то ставить. Ну, и, конечно, толпа ребят, обсуждающих очередную шалость, приготовляемую для очередной девчонки. - О, Лерка, - ко мне из толпы подошел Пашка Каримов, - помоги нам с первоапрельской шуткой для Грибки. «Грибка» - это прозвище Юльки Грибкиной. Она бы вошла в гильдию феминисток, если бы родилась чуть пораньше, лет на сто. Самое страшное в ней было то, что она блондинка, к тому же блондинка умная. Пацаны ее терпеть не могли, потому что она часто с ними спорила по разным пустякам, например, «кем сегодня вымоют пол в классе», если «он не уберет грабли со стола». - Первое апреля прошло уже 29 дней как, - сухо сообщила я, расшнуровывая ботинок. - Лер, ну, для тебя ведь ничего не стоит придумать нам что-нибудь, а мы сами все воплотим в жизнь, так сказать. Негласный пацанячий мозг. Только каждый раз за свои придуманные проделки я отвечала в учительской перед собранием Большой Двадцатки учителей. Мне, собственно, все равно, - злить педагогов, похоже, мое призвание, - но слушать каждый раз одно и то же я уже не могла. - Справитесь сами, я в вас верю, - и, хлопнув Пашку по плечу, пафосно закончила: - Я обучила тебя всему, сын мой. Иди, ты готов. Под веселый смех толпы парней я вышла из раздевалки и пошла в класс математики, где следующим уроком у нас должна быть алгебра, которую я ценила больше всех из предметов в школе. В классе было пусто – все убежали по своим делам. Я села за самую дальнюю парту и приготовилась к уроку. Где-то по коридору носилась начальная школа, круша все на своем пути. За окном щебетали птицы, согреваемые весенним солнцем. И само солнце не спеша заливало землю ровным светом в надежде ее оживить. Какая громкая метафора. Хм… Звонок прозвенел ровно по часам, как и должно быть. В класс, перегоняя друг друга, забежали одноклассники, смеясь и хватаясь за причинные места. Как весело. Лучше бы они так учились, каждый из них. После всех в класс зашла учительница математики Старчак Аграфена Ивановна и, как всегда, громко нас пересчитала. - Уважаемая Валерия тоже здесь? – иронично сказала она, окончив пересчет. – Вы, милая госпожа, все же приходите на мой урок, а я так всегда надеюсь на ваше отсутствие. По классу прокатился смешок, тут же подавляемый страхом перед моей персоной. Многие из тех, с кем я училась, в основном девочки, знали меня лишь со слов других, поэтому боялись, считая меня волком. Эта сомнительная слава давала мне преимущество: меня никогда не будут «разбирать по косточкам», пытаясь понять мой внутренний мир. Алгебра шла своим чередом примерно до того момента, пока меня не вызвали к доске. - К доске пойдет… к доске пойдет… - обводя класс взглядом поверх очков, проговаривала Аграфена. – Станцева, что-то ты у нас там замечталась на последней-то парте, иди, проветрись, к доске! Надо было решить тригонометрическое уравнение. Я записала условие на доске и приступила к решению. Где-то на середине процесса Ленка подняла руку и сказала: - Аграфена Ивановна, Лера ошиблась в примере. - Где? Покажи, - глядя на мою работу сквозь очки, сказала учительница. Ленка подошла к доске и ткнула в пятую строчку моего примера: - Вот здесь. - Что ж, давай разбираться, - Аграфена полностью обратила внимание на ход решения. – Давай, Лена, перерешай пример на другой доске. Взяв мел, Ленка пошла к доске и, едва не касаясь меня рюшами своей юбки, принялась переделывать мою работу. Я записала ответ, приготовленный во время дискуссии, и села на свое место. - Валерия, а что это вы сели, м? Кто за вас исправлять будет? – спросила учительница. - Я полностью уверена в своем решении, - твердо ответила я. - Ну, смотри мне. Если будет ошибка, я тебе два поставлю и без никаких! – предупредила она. Как я и думала, Ленка ошиблась на второй же строчке, а потом удивлялась, почему у нее ответ не сошелся с учебником. В итоге она окончательно запуталась, и Аграфена, чтобы не травмировать ранимую душу Ленки, сказала: - Ладно, садись. Будем считать, что ничего не было. Далее учеба прошла без происшествий, если, конечно, не считать происшествием то, что какой-то девятиклассник спрыгнул на лестницу со второго этажа на первый шутки ради и сломал себе руку и ногу. Отсидев все свои четыре урока, которые мне были необходимы, я ушла домой. Пройдя все свои 326 шагов, я вошла в калитку и закрыла ее на ключ, как всегда делала. Во дворе меня ждала собака, которая постоянно встречала меня из школы и за которой некому было следить кроме меня. - Лерка! – окликнула меня соседка, пожилая тетя Маша. – Лерка, ну, как там мать-то твоя? Пьет опять? Ох, ты, господи, дите бедное, - запричитала она. – Еда-то хоть есть, или, может, дать? – доверительно спросила она, облокотившись на прогнивший забор. - Да нет, есть, - я пожала плечами. – Только… у вас есть немного корма для Жульки? Я ее с утра забыла покормить… - Да, конечно, найдется! Господи, о чем разговор! – обрадовалась она и ушла куда-то вглубь двора. Через некоторое время она возвратилась с полной миской какой-то мешанины бурого цвета. – Вот, держи, этого твоей псинке хватит на два дня. Я взяла миску и поставила ее перед чистокровной чихуа-хуа, которую назвала Жулькой. Разумеется, добрый жест моей соседки был совсем не бескорыстным: каждую субботу я помогала ей по хозяйству, потому что сама она не могла успеть за один день управиться перед приездом внуков. Дома было грязно и пахло, как всегда, водкой. Не обращая внимания на мать, которая не могла с утра понять, почему я куда-то ухожу постоянно, я прошла в свою комнату. Здесь я могла отдохнуть ото всех, в том числе и от грязи – моя комната была стерильна. Помню, в детстве я хотела стать врачом. Но потом стало все равно, кем становиться. - Лерка, жрать давай! – крикнула мать, стуча в дверь кулаками. – Я и так тебя все утро прождала! Шляешься где попало, шалава этакая! И так каждый день. Чертовски надоело. Но можно с точностью до последней запятой вычислить ее следующее слово: «Отец приедет, я ему расскажу, что ты делаешь, пока его нет!» - …отец приедет, я ему расскажу, что ты делаешь, пока его нет! Как предсказуемо. Однако делать все равно нечего, придется кормить ее, иначе она что-нибудь снесет, например, мою дверь. Мать села за стол и с удовольствием стала есть макароны с подливой. - Дело о Кире наконец-то раскрыто, - заявила диктор новостей «Первого канала». – Весь мир, и Япония в частности, пять лет страдали от неизвестного вершителя правосудия – Киры. Он убивал преступников, лишь только о них появлялась информация в СМИ. Как комментирует детектив N… - Ма, выключи эту ерунду, - листая газету, сказал я. Мать переключила на другой канал и обиженно ответила: - Между прочим, Кира был великим человеком. Он убивал всех, кто причинял людям зло. - Этот Кира не более чем дурак. Он убивал преступников только там, у себя, в Японии. И то, только тех, которые были вселенского масштаба. А мелких преступников он убить не мог. - Неправда! Он решал судьбу всех! – горячо заверила меня мать. – Он… он был подобен богу! – она вложила в эти слова столько благоговения, что мне стало смешно. - Я пойду, мне нужно уроки делать, - отложив газету в сторону, сказала я и направилась к себе. - Посуду не забудь помыть! – крикнула вслед все еще обиженная мать. Я махнула рукой в знак согласия. Я делала уроки, потому что нечем было заняться. Если бы у меня были реально важные дела, мне было бы чисто пофиг, что скажут завтра в школе на несделанную домашнюю работу. Пять предметов, пять часов, потраченные на так называемое дело. В семь часов вечера мать опять запросила есть, я накормила ее и пошла на прогулку, совершаемую мной каждый вечер вне зависимости от погоды. Выйдя из дома, я глянула за забор во двор к соседке – она резала уток. Мне всегда нравилось пролитие крови, особенно нравился процесс забивания животного. Я не считаю это склонностью к чему-то маньяческому, я объясняю это тем, что из меня получился бы хороший хирург. Я вышла за калитку и пошла по знакомому мне маршруту. Когда я прогуливаюсь, я обычно ни о чем не думаю, но в этот раз моими мыслями завладел Кира. Я обдумывала возможность вершения суда своими руками. Закон Российской Федерации предполагал наличие в стране серийных убийц, предоставляя им благодатную почву для работы. У нас нет смертной казни, как в ряде постиндустриальных стран мира. Но Кира все же глупец. Так выдать себя с потрохами, что все сразу догадались, что он из Японии. Как смешно. За своими думами я не заметила, как прошла кладбище и дошла до остановки автобуса. Я остановилась в двухстах метрах от нее и увидела Ленку. Она сидела на скамеечке и с интересом листала какую-то тетрадку абсолютно белого цвета с глянцевой поверхностью. Интересно мне было знать, что она здесь делает в такой час? Ах, да, забыла. Ее родители уехали в город и оставили ее одну, чтобы она здесь закончила 10, а затем 11 класс. Я развернулась и пошла было домой, но мое внимание привлекло нечто черное, упавшее между могилами. Я пошла по визуальному следу, оставшемуся после падения, и набрела на могилу нашего учителя физики, на которой лежала черная тетрадка. Взяв в руки и развернув лицевой стороной, я увидела надпись «Death note». «Тетрадь смерти? – вспоминая уроки английского, перевела я. – Интересно…» Открыв тетрадь и пролистав ее до конца, я обнаружила на форзаце надписи под цифрами на английском языке. Что ж, видимо делать нечего – придется идти домой и переводить с помощью словаря.