Индульгенция жертвы

      Я подхожу к парню. Ему сильно досталось. Голова в бинтах, лицо в гематомах, губы разбиты. Ненавижу такие случаи. Восемьдесят процентов — но скорее всего статистика врёт — таких вот пациентов заканчивает потом свою жизнь самоубийством. Я понимаю почему. Телесные раны заживут, а растерзанная душа едва ли. Жить после изнасилования и жестоких побоев невыносима. Этот бедолага накачан тяжелыми нейролептиками по самую макушку. Не человек, а овощ. Но даже в таком состоянии он хочет прекратить жить. Шесть раз уже пытался.       Я делаю ему укол, и пациент засыпает. Он не должен меня запомнить. Рядом с кроватью стоит ведро с физраствором. Без него нельзя работать. Короткий пристальный взгляд в лицо. Спит. Можно приступать. Случай тяжёлый и будет больно. Чёрт! Наклоняюсь к бледному лицу, целую. Мои губы чувствуют вкус запекшейся крови в уголке рта. Пара секунд и я в аду. Вижу всё, чувствую, запоминаю. Каждое лицо, искажённое гримасой похоти. Слышу крики боли. Картинка из дешёвого фильма ужасов жанра хоррор, только слишком уж страшная. Отшатываюсь резко, усилием воли заставляю тело устоять на ногах. Потом сажусь к ведру, опускаю туда руки. Стискиваю зубы, чтобы не кричать; от сильного напряжения тело дрожит, на глазах выступают слезы. Вода в ведре стремительно чернеет, будто туда налили краску. Проходит десять минут, теперь можно встать. Меня шатает, и я плюхаюсь на стул у кровати. Вот уж. Двадцать четыре года, а чувствую себя развалиной. Я вытираюсь и выношу ведро. Дышать в палате сразу становится легче.       Впрочем, работа не закончена. Кое-кто сегодня распрощается с жизнью. Три ублюдка, по недоразумению считающие себя мужчинами.       Добравшись до дома, я достаю блокнот и карандаш. На листке вырисовывается первый портрет… Спать сегодня, буду плохо. Предварительно закинув в себя таблетку снотворного, я иду в ванну. Горячей воды нет. Как обычно. Да и не нужно. Правда, я терпеть не могу холодный душ. Блять! Я пинаю в раздражении дверь в ванную. Внизу начинают орать соседи. У меня «веселая» жизнь. Обхохочешься.        Я могу забрать чужое горе, страдания, боль. Цена, правда, своеобразная. Жизнь. Жизнь того, кто совершил преступление. Или совершили.       Спустя пару суток пациент приходит в себя. Он всё помнит. Но его состояние в норме. Будто случилось всё давно и всё зажило. Душевная рана зарубцевалась шрамом, она не болит. Небольшой шрам. Воспоминания, покрытые пылью, не имеющие больше власти. Душевная травма ликвидирована, и тело стремительно идет на поправку. Жизнь продолжается.       А я молчаливой тенью рыскаю по улицам. Ищу их. И нахожу. Всех троих. Вычленяю по одному и убиваю. Я не мучаю своих жертв, окликаю, смотрю в глаза и отрубаю голову. Я редко что-то говорю при этом. Тошно.       Сорвиголова. Это не метафора. Это моё прозвище. Я ходячая гильотина — отрубаю с плеч то, что не в состоянии было подумать и творило зло. Я никогда не ошибаюсь. Жертвы не лгут, никогда не лгут. А у меня нет выбора. Иначе я сойду с ума. Пока жив преступник меня будут мучить кошмары. Каждую ночь я буду переживать кошмар за кошмаром, всё то, что чувствовала несчастная жертва. Хоть скидываешь эту боль в воду, а незримая нить связей остаётся. Опутывает паутиной и душит. Есть несколько дней, прежде чем ужасные сны наберут сокрушительную силу. Вначале они терпимы. Неясные и размытые, зато потом… Предпочитаю найти источник сновидений быстро. Зарисовывая паскудные рожи с подробностями. Их я вижу после поцелуя «Сострадания». Выжигаются в памяти, как тавро на крупе лошади. Калёным железом. К чертям бы их, подробности, но имея портрет и взломанную базу данных, я укладываюсь в пару дней, редко дольше.        Я миф, меня не существует. Я не герой, я убийца. У меня всегда на руках перчатки. Никогда не касаюсь людей в толпе, не ношу открытой одежды. Легкое касание — и я узнаю чужую боль, мне это не нужно. Я не хочу. Хочет моя причуда. Ненавижу её.       Не прикасайся, не помогай, не спасай — бесконечное. Но я заперт в клетке своей способности. Не могу. Я пробовал много раз. Пытался не касаться, но потом делал это неосознанно. А мой квирк — редкая сука. Доводил себя до нервного срыва, до палаты в психбольнице, до запоев длиной в месяц. Не помогает алкоголь, не помогают медикаменты. Но я не хочу убивать себя. Я превращаюсь в ходячий труп. А ничего не меняется. Квирк при мне. Ход первый: забрать чужую боль. Ход второй: убить виновника. Тогда я свободен. Могу есть, спать. Жить. Кто-то в небесной канцелярии имел на меня зуб, награждая такой причудой.       Волей случая я обзавёлся обзавёлся напарником. Его зовут Даби. Среднего роста парень с пронзительными голубыми глазами и чёрными волосами, жесткими, торчащими в разные стороны. Худощав, предпочитает носить тёмные вещи. Синий огонь, которым он владеет, способен превратить в пепел целый стадион. Пока он осваивал свой квирк, получил ожоги всего тела. Он похож на Франкенштейна. Границы между обожжённой и целой кожей украшены металлическими скобами. Сын знаменитого про героя Старателя. В семье, как говорится, не без урода. Нет, Даби не преступник, но он давно обосновался на улице. И, как ни странно, за свои двадцать четыре года никого не убил. С его-то причудой это как минимум заслуживает уважения. Моего лично. Я не старше, но мои руки по локоть в крови. Точнее, я в ней весь. Я убиваю, а Даби — мой личный мобильный крематорий. Даби — уборщик. Даби — чистильщик. Даби не оставляет следов. Я ему благодарен.       Да, я использовал на нём свою причуду, но не из доброты душевной. Случайно вышло. Зашёл отлить в переулке. Там, однако, стоял парень в чёрной толстовке. Да мне плевать. Отолью и при «свидетелях». Идя обратно, я поскользнулся и чуть не полетел мордой в асфальт. Он поймал меня. Схватив за запястье. Я выругался про себя, там была открытая кожа. Не иначе судьба. Парень отпустил руку. А у меня сработал квирк, и потом всё как в замедленной съёмке. Я прижимаю его спиной к стене, целую, едва касаясь губами. Зачем я такую херню сотворил? Самаритянин херов!       Отшатнувшись от ошарашенного парня, я упал на колени, опуская руки в грязную лужу под ногами. Боже, спасибо за эту мутную жижу. От боли, пронзившей тело и разум, я тихо зашипел сквозь зубы. Вполне терпимо, не как обычно. Лужа почернела, будто туда налили нефть. Секунды, они мне казались вечностью; и эти мерзкие рожи. Впечатались в памяти новым клеймом. Захочешь — не забудешь. В страданиях парня нет сексуального подтекста и побоев, там что-то ещё. Психологическая боль. Не знаю, как оно аукнется. Может, хватит ледяного душа.       Пошатываясь, я встал тогда, прислонился к грязной стене. Вынул сигарету и закурил. Не изнасилование, уже плюс. Я улыбнулся. Он молча смотрел на меня. А меня пробрал смех, истеричный и не к месту. Когда моё моральное состояние стало менее шатким, сигарета докурена, а колени перестали трястись, я смог внятно объяснить происходящее. Он не «овощ» в палате. Его взгляд требует объяснений. И демонстрация причуды впечатлила. Я не хочу быть поджаренным куском мяса. Пришлось выложить про свой квирк, про то, что я уже неделю никого не касался, а тут получилось случайно. Парень мрачно шутит, не ту ли руку он схватил, которой… Твою мать! Сукин сын. Я ж не запястьем член держу, чтоб поссать! Я давно так не смеялся, как, впрочем, и Даби. Он вдруг приглашает меня выпить. Да и хер с ним. Почему нет. Он представился. Ладно, Даби, идём. Он меня заверил, что никому ничего не скажет. Могила.       А потом происходит странное: он вдруг прислоняется спиной к стене и закрывает лицо руками. Я не сообразил сначала, что с ним. А потом понял — он плакал. Вот значит как. Ощущения наступают не сразу, а спустя какое-то время. Ну да, как я мог видеть такое раньше? Я ж снотворное колол. Они спали все. А я линял сразу, как свои дела делал. А уж как просыпались, не знаю. Уж не до них потом.       Извините.