I
16 января 2019 г., 15:33
Вступление.
Жизнь не прощает нам минутные слабости. Можно сколько угодно орать и бить кулаком в грудь, доказывая свою правоту, но камень останется неподвижен. Камень не проронит ни слова, сколько бы ты не повторял: «Ты слышишь? Слышишь, что я говорю?» Из минутных слабостей складывается наша жизнь. Перескакивая через черные и белые полосы, мы можем запутаться и упасть. Чем больше ты трепыхаешься, тем сильнее тебя опутывает чёрно-белое. И кто теперь разберётся где хорошо, а где плохо? Так появляется нейтральный цвет —серый, — ключевое звено этой истории. В жизни возникает всё больше серого, грязного и скучного, от которого остальные люди воротят взгляд. Запомни: окружающим не нравится твой цвет. Спрячь его поглубже, скрой под рёбрами, запихай себе в глотку, но никому не показывай, ведь людям нравятся улыбки. Так что улыбайся, и не важно, как плохо бы тебе не было. Не все могут справиться с этим, но что насчёт тебя, если не получается? Что ж, тогда в этом мире ты обречён. Такие здесь законы, а я — твой путеводитель по человеческой реальности, скоростному многополосному шоссе, серому и исколотому ямами времени, всплесками ненужных эмоций, образующих аварии. Сейчас оставайся один.***
Тихое потрескивание масла на сковороде похоже на шипение змей. Парень боится змей и всякий раз оборачивается, смотрит вниз, хоть и знает, что в этих краях змеи не водятся, а тем более — в квартирах. Что за глупости. И ведь пришлось переехать в такое шумное, нервирующее место из родного городка. На самом деле он терпеть не может людей, вернее, теперь не может, подсознательно. Выходить из дома всякий раз некомфортно и мучительно, самый простой поход в магазин хочется откладывать до последнего случая, каждый раз прятать взгляд вниз, поровнявшись с мимо проходящим незнакомцем, в лужах этого суетного, шумного города, и потому предпочтение остаётся за пребыванием в домашней, по—своему уютной тишине. Сегодня на обед как всегда: горячие бутерброды и каша. Не может вспомнить, когда последний раз ел нечто иное. Аппетит всякий раз странным образом пропадает, когда наступает время трапезы. Зато урна доверху наполнена смятыми пачками от чипсов и этого гадкого магазинного сока, в котором консервантов больше, чем свежих фруктов. Подумать только, в прошлом успешный врач, а сейчас что? Теперь превратился в ЭТО: волосы уже давно не подвергались уходу, стали ломкими и длинными, доходили почти до плеч. А ведь поход к парикмахеру мог всё решить, пока окончательно не испортил свои ранее густые и шелковистые, доставшиеся от матери, волосы, ещё и с таким приятным необычным природным цветом пшеницы. Было неудобно, они мешались и раздражали, но идти подстригаться каждый раз было сложнее, чем просто заколоть локоны заколкой в небольшой хвостик. Серые глаза, как у дохлой рыбы, не добавляли образу ничего лучше, а только подчёркивали состояние — лечь в прохладную ванну, уставиться в потолок и постараться не думать совсем. Никто уже не вспомнит имя опытного ревматолога Нейлина Ли, теперь остался только уставший, потерявшийся в жизни продавец кофе с кротким именем Ли. Что ж, уход от профессии к работе в кофейне был не так плох, унылое времяпровождение в компании с чашками и круассанами становилось всё более приятно парню. Тем более посетителей было не так много, и разговаривать они попусту не любили. Каждый второй выходной Ли проводит у своего психолога. Проверенный временем мистер Брайс был отнюдь не мягким человеком, но умел успокоить, хоть и на время, разбитого жизнью омегу, который успел за своё далеко не лёгкое существование потерять двух детей и мужа. Ли, постыдно признать, поспешил строить семью и не выдержал испытание браком, в котором, из-за постоянных ссор, стресса и громких скандалов, уничтожил себя и свою жизнь: первым ударом стала смерть первого ребёнка, повторный выкидыш, а вторым сам Остин Берн — его вторая половинка — который был даже рад этому. Может, он и пытался создать иллюзию скорби в глазах Ли, но наверняка сам был рад неприятнейшему стечению обстоятельств. Это было последним, что Ли не мог выдержать. Поспешно, пока Берн был на работе, он собирал вещи, оставаясь на связи по телефону со своим единственным приятелем, который пытался успокоить беднягу, пребывавшего на эмоциях. Ли мог вытерпеть крики и ругань, шумных друзей своего мужа, частые синяки и неприязнь к себе, но только не эту дрожь в руках, выдававшую его. Да, он боялся последствий, которые останутся после его выходки, но конец был положен в тот момент, когда Ли с сумками стоял на перроне, а ледяной ветер не давал ему проявить слабости и заплакать от своего несчастья. Он признаётся сам себе постоянно, что было очень горько, а сожаления накатывали с большей силой, когда Ли подумывал вернуться домой, пока не поздно. Даже сидя в купе, он не мог перестать дрожать, но не от холода, а от навалившегося на его слабые плечи горя. Куда бы он не уехал сейчас, как далеко от этого ада не сбежал, жить как все просто не сможет: неразборчивым почерком семейного врача в его медицинской карте, как ржавым тупым ножом по трепыхающемуся сердцу, написано несколько коротких строк, таких безжалостных и властных над ним, что больше Ли не сможет иметь полноценную семью. Об этом знал только он сам и его психолог, которого посчастливилось встретить в новом городе, где парень пытался начать хоть и не новую, но менее болезненную жизнь. Это тот самый день, когда омега, с трудом доедая обед, небрежно приводит себя в порядок, пытаясь скрыть косметическими средствами синяки под глазами и морщины на лбу. Одеваться красиво не любит, да и не умеет. Разучился, можно сказать. Кутается тепло, на дворе ноябрь, а в руках холодная связка ключей, врезающаяся остро и больно в ладонь от напряжения. Из-за страха высоты Ли живёт на втором этаже. Не на первом, потому что так же он боится грабителей, проникающих в квартиры через окна. Зато его окна выходят на маленький парк, а не на пыльную проезжую часть. Разве не здорово? Спускается парень пешком, обходя стороной лифт — их он тоже побаивается. Сложно сказать, что не вызывает в его душе страха, но гораздо легче перечислить это, чем всё то, чего боится. Парень не всегда был таким, но рассказ не об этом. Из каких-то внутренних побуждений, Ли всегда садится на один и тот же автобус под номером «42», который идет самым длинным маршрутом до нужной ему улицы. Возможно, дело в том, что на этой маршрутной линии обычно не много пассажиров. Можно насладиться тишиной и спокойствием, устроиться на любом сидении у окна, включить музыку и глазеть на проносящиеся деревья и дома. Наверняка не только ему это приносит маленькое удовольствие и расслабление. По пути к медицинскому учреждению, Ли достаёт маленький пакетик с хлебом и крошит птицам, облюбовавшим сквер напротив остановки. Это уже стало своеобразным обычаем или традицией, а может маленькой добротой. Ему всё равно нечем заняться: из боязни опоздать на приём Ли приезжает заранее, а перед ним у доктора всегда один и тот же мужчина в кабинете. Это, конечно, не раздражает, но тот человек постоянно задерживает доктора Брайса, тратя общее время. Ли вздыхает и опускает глаза. Вокруг его ног шуршат крыльями маленькие птички, собирая остатки хлеба. Это кажется трогательным.***
На часах половина четвёртого. На улице становится темнее, поэтому омега ждал своей очереди на скамейке напротив нужного ему кабинета под номером «12». Пациент перед ним задерживался уже на целых полчаса, поэтому Ли гадал, когда же мужчина выйдет, и в каком настроении пребывает он сегодня: расстроенном или угрюмом. Обычно эти два состояния чередовались, но иногда парень загадывал про себя одно из них. Это было вроде своеобразной нехорошей игры, а потом смотрел на реакцию выходившего из кабинета здоровяка, назначавшего приёмы в те же дни, что и Ли. Каким-то странным образом загаданное часто оказывалось правильным, хоть омега и не отличался большой удачей. Природная интуиция? — Нейлин, вы уже давно здесь? Проходите в кабинет, — вырвал его из раздумий доктор Брайс, который, приоткрыв дверь, вернулся на своё место за столом. Ли вздрогнул и поднялся со скамейки. Сначала, по привычке, осторожно заглянул в кабинет, а потом уже вошёл сам, тихо прикрыв за собой дверь. — А… Сегодня не было вашего… Доктор сложил бумаги в папку и поднял глаза на стоящего у двери парня, попытавшись сделать лицо помягче, чтобы пациент успокоился: — Думается мне, вы про Далласа, но он сегодня и не приходил. Наверное, взял себе выходной от меня. Шутка была неудачной, но Ли неловко улыбнулся в ответ из вежливости. На жест доктора, как бы намекающий «Присядь уже.», отреагировал быстро и уселся на стул. Ему хотелось быстрее снять куртку, потому что свитер под ней был колючим, тело ужасно чесалось. Но всё равно на каждый приём омега приходил в этом колючем сером свитере, который он и сам ненавидел, но принял как что-то родное, с чем было жалко расставаться. Возможно, сам Ли ассоциировал себя с этим старой неприятной на ощупь вещью. «Просто я не люблю в жизни что-то новое» — ответил однажды на вопрос доктора об этой детали Ли, гладя рукав и без того потрёпанного свитера. И наивный блондин был готов мириться с неприятной колючестью этой вещи, чем менять что-то. Изменения его пугали, нервировали, заставляли метаться и переживать. Даже такие небольшие. — Хорошо, Нейлин, ответьте-ка мне, те препараты, которые вам выписал на этой неделе психотерапевт, не вызывали у вас каких-то новых недугов? Ли потупил взгляд вниз, пытаясь вспомнить, сколько раз он употреблял те горькие таблетки перед едой. Не так уж и часто он соблюдал систему лечения, скорее, только из привычки, небрежно, как и походы сюда. — Я всё понимаю, можете не отвечать, — Доктор, сдвинув очки на нос, посмотрел как всегда в самую душу, проницательно и точно. — Но плоды лечения нам не видать, если вы, дорогой мой друг, будете морщиться от вида таблеток. Поймите, лечение не может быть приятным, даже с точки зрения психологии. Мистер Брайс прокашлялся и достал из нагрудного кармана платок, чтобы протереть стёкла очков. Омега пристально разглядывал серые жалюзи на окнах, потому что не мог больше ни в чём скрыть свой неловкий взгляд. Ему было стыдно, очень стыдно. Любая непонятная ситуация для него была как удар, о котором он будет вспоминать ночью без попыток уснуть. — Давайте начнём как обычно, достаньте, пожалуйста, ваш дневник. Я рад, что хотя бы это исполняете добросовестно: вы, конечно же, записывали на этой недели ежедневно ваши настроения и переживания. — Да, к-конечно, — спохватился Ли, неуклюжим движением скользя по наплечной сумке и доставая оттуда толстую тетрадь в обложке с морской тематикой. — Здесь записан каждый мой день. Доктор аккуратно взял тетрадь и открыл на том месте, где была оставлена плетёная закладка голубых и зеленых постельных цветов. Лукаво, едва различимо, улыбнулся. — Вам так сильно нравится море? На полях и нижних строках страниц синей ручкой были нарисованы рыбы, корабли и волны, с каждой записью их становилось только больше. Ли рисовал ручкой, и это помогало ему думать, потому что такие откровенные записи давались с трудом даже самым крепким пациентам. — Я никогда не был на море. — Что ж, вы обязательно ещё побываете там, если будете более серьёзно следовать лечению и моим советам. — Почему вы так думаете? — Я уверен в этом, как ваш лечащий врач. И вам тоже нужно стать увереннее в себе и своих силах. Ли, по своему обычаю, начал ёрзать на стуле и искать в карманах необходимый ему предмет, но доктор сам молча подвинул к краю стола салфетки в пластиковой коробке. Этот пациент постоянно забывал платок, но почти на каждом сеансе мог проронить слезу. Парень всё ещё не привык, что его слабость видят посторонние, и всякий раз отворачивался, вытирая стекающие солёные капли салфеткой, стараясь шмыгать как можно тише. — Вы говорите так, будто совсем забыли… — Голос предательски дрожал в этот самый момент. Ли думал только о заключении врача, поставившего ему самый страшный диагноз, какой мог вообразить омега его лет. Больше никакой семьи, никакой любви и счастья в его жизни не наступит. — Пожалуйста, выпейте воды и постарайтесь успокоиться, я сейчас открою окно. — Доктор поднялся со своего места, подошёл к окну и приподнял жалюзи. В душе он сочувствовал несчастному мальчику и немного сожалел, что затронул эту тему, на секунду потеряв бдительность. Тяжело вздохнув, Ли всё-таки повернулся к столу, пока мистер Брайс стоял на расстоянии к нему спиной, и взял стакан с тёплой водой. Только здесь он выплёскивал накопившееся в нём за неделю отчаяние, может, этому способствовали уютные зеленые обои и запах книг, напоминавшие о прежних временах его жизни. Делал иногда это даже без причины, а по привычке. Не всегда после выплаканных слёз становилось легче, как сейчас. Лёгкие обжигало, а голова гудела. Вода в стакане пошла маленькими волнами, но судорожную дрожь в руках было не унять, какая бывает у слабых людей, пытающихся быть стойкими и сильными, сдерживая свою горечь и боль внутри хрупкого тела. Громкий хлопок оглушил. Когда дверь так внезапно и резко распахнулась, с отчаянным звоном стекло треснуло, и вся вода разлилась по ковру. Ли так вздрогнул, что выронил стакан и теперь с ужасом смотрел на осколки. Доктор вздохнул и покачал головой, берясь за веник, он поприветствовал вошедшего: — А я—то думаю, что это вы сегодня обо мне забыли? Здравствуйте, проходите. Трудно описать, в каком шоке от произошедшего находился омега. Он испортил ковёр в кабинете психолога, разбил стакан, так ещё и этот ворвавшийся с шумом в кабинет мужчина пялился на него заплаканного с таким неподдельным удивлением, что жутко становилось. Хуже сложиться обстоятельства уже просто не могли. Тот самый пациент, который обычно приходил на приём раньше Ли, теперь, кивнув доктору, обогнул место происшествия с живописной лужей странной формы и сел на стул рядом с пришедшим ранее омегой. Чувство вины за происходящее всё сильнее накатывало на беспокойного и без того парня. Находиться рядом с таким высоким и угрюмым человеком было жутко, так ведь ещё и лишним себя чувствовать начал не без причины. Хотелось просто взять и уйти, но Ли не был настолько смелым, а только тихо сидел и ждал слов мистера Брайса. Ко всеобщей неожиданности, доктор, с присущим ему спокойствием, вытряхнул в урну осколки, вытер влажной салфеткой руки и, доставая с полки папку на имя «Г. Даллас» с уверенностью предположил: — Ну, раз вы всё равно оба пришли в одно время, мне не придётся больше решать вопрос о назначении общего визита. Дело в том, что недавно ко мне из института пришли интересные материалы, и я, изучив проблемы каждого из вас по отдельности и этот материал, хотел предложить вам пока что экспериментальную методику лечения. Ли, с трудом избегая любопытного взгляда находящегося рядом неприятного, по его мнению, типа, следил за лицом доктора Брайса, по удивлению пестрящего в этот момент эмоциями. Брайс даже начал жестикулировать. Неужели он волновался? Психолог, сдвинув ненужные бумаги в сторону, положил толстую чистенькую папку на стол, достал из неё два отпечатанных стандартных бланка, быстро вывел небрежным почерком несколько слов на каждом и положил перед своими пациентами. На бланках был небольшой перечень рекомендаций одинакового содержания, но каждая бумага была помечена доктором при помощи синей капиллярной ручки на две персоны, сидящих перед ним: «Нейлин Ли, 25 лет. Омега;» и «Гилл Даллас, 37 лет. Альфа;» Мельком взглянув на бланки, Ли увидел список немыслимых рекомендаций и слегка покраснел от возмущения и наступившего неловкого момента, а доктор Брайс хладнокровно спросил двоих, слегка наклонившись: — Как вы смотрите на то, чтобы начать совместное лечение под моим присмотром?
