Николенька

На следующее утро, после своего феерично-ущербного воскрешения Яков рано приезжает в отдел. Поспать ночью он так и не смог, раз за разом вспоминая взгляд Коли и его слова. Нет, он не думал, что всё будет так легко. Он действительно поступил как последний мудак. Но даже при этом менее больно не становилось. «Как?» — спрашивал у себя мужчина, — «Как так произошло, что ты влюбился в молодого совсем парнишку?» При этом тут же Гуро себя осаждал, мол, любовь дело такое. Звёзды что ли сошлись, или судьба, или как это там у молодых называется. Во всю эту чушь Яков не верил, но найти объективную причину не выходило. И тут же вспоминались собственные действия. И вроде бы вляпался он в эти отношения, а действовал всё равно по старой схеме, когда нечем было дорожить и нечего терять. Были у него друзья, которые одновременно выступали в роли семьи. И они же были друг у друг у друга и при всей болезненности возможной ситуации, смерть Яши они бы пережили. Ещё был Олег. У него, к счастью, была своя семья и практически не было привязанности к брату. Так что его в расчёт Яша практически не брал. Но появился Коля. Эмоциональный, несколько даже истеричный. Человек с тонкой душевной организацией, мечтательный, но в то же время закомплексованный донельзя и чувствительный. И с ним нельзя было так поступать: делать ему больно, держать в неведении. Но по старой привычке Яков сделал то, что сделал, действуя на адреналине после пожара. Сколько времени понадобится на то, чтобы вымолить прощения у Коли, Яша не знал. И спросить-то не у кого. Разве что у Олега… По пути до работы он раздумывает об этом и решает пригласить брата на обед, за одно и поговорить, в конце концов, когда ещё увидятся. С Колей и разбирательствами приходится повременить. В отделе не то чтобы шумиха, но Бенкендорф беснуется. Все ходят по струнке, несколько шокированные Якову «не советуют» отправляться прямо к нему. Но когда Гуро вообще останавливали чужие советы. — Александр Андреевич, доброе утро, — вежливо здоровается Яша с начальством. . — Яков, — кивает мужчина напряжённо, — вот ты думал, что наш всадник — псих? — Подозревал, — кивает Яша отрешённо. С места да в карьер босс решил ступить. Ну да ладно. — Методично убивать, следов нет, только стиль и тут…псих, как есть псих. — Псих, не псих. Главное поймали, — пожимает плечами Гуро, присаживаясь на кресло. — Того ли…у меня племяшка со вчерашнего дня не объявлялась. Волнуюсь. Вот, отдел весь распугал, только ты сунуться решился, — хмыкает Бенкендорф. — Оксана? Предполагаю, что она с другом… — Яков даже не столько предполагает, сколько почти уверен в этом. Насколько он понял, Оксана была с Колей во все тяжёлые периоды его жизни. И сейчас, скорее всего, с ним. — С каким это другом? — Гоголь, Николай, — отвечает Яков, хотя даже не уверен, знает ли Александр Андреевич друзей своей племянницы. — А…однокурсник. Погоди, а ты откуда знаешь? — заинтересованно улыбается начальник. Яков отвечает ему тонкой, чуточку мрачной и хитрой улыбкой. — Ни в жизни не поверю, что вам не доложили о том, как Гуро с каким-то бесенёнком раскидал Ковлейского. Бенкендорф смеётся. — Знаем, знаем. Так это Коля был, что ли? А что за три слова он написал у себя в бумажке? — вспоминает презабавнейшую историю начальник. — Вулкан. Крест. Барашек. Главный запрокидывает голову от смеха и смахивает с уголков глаз выступившие слёзы. — Бесенёнок, правда что… — хохочет он, впрочем, постепенно успокаиваясь. — Ладно, Яков, а если серьёзно. Доказательства того, что наш подозреваемый и есть убийца какие? — При мне говорил, что убил последнюю девушку. Но это ещё на складе было. Сегодня обыск в квартире и на месте работы. Найдём что-то в любом случае. И его расколем. Думаю, вопрос времени. — Ну, ищите, ищите. Вот что, Яков. Этому мужику нужен психиатр. Если он и убивал, сидеть всё равно не будет — в психушку отправится. Но касательно нашей договорённости всё в силе — отпуск, повышение зарплаты или должность повыше, тут как захочешь. — Отпуск был бы кстати, — кивает Яков, — семейные обстоятельства. Бенкендорф кивает, хотя в глазах недоверие. Знает же, что нет семьи. Впрочем, мало ли, может нашёл кого. А Гуро и нашёл… Обыск действительно приводит к неожиданным результатам. Не следам, нет. Фотографии мёртвых девушек. С пирсингами, такими же, что у Оззи. Но ни следов, ни документов, ни личных вещей. Одновременно с этим подозреваемого допрашивают. Долго мнётся парень, не говорит ничего. Где был не помнит, что делал? Да нет понятия, может спал, может гулял, может в магазине был, чёрт знает, месяц же назад дело было. Или три недели. Или две. Яков приходит в допросную со зверской улыбкой. Расставляет перед подозреваемым фото и с наслаждением наблюдает гамму эмоций, сменяющих друг друга, на лице преступника. — Филатов, зачем девушек-то убивал? — будто уходя уже, спрашивает Яша, забрав снимки. — Не всех же. Одну…невесту только. Оззи. Гуро хмурится. — Алиса Викторовна жива. А вот четверо похожих на неё девушек — нет. — Какие ещё четверо девушек? — хмурится мужчина. Яков закатывает глаза. Чёрт с ним, подождут врачей, а потом уже в любом случае будут по-другому разговаривать. Методичное копание в бумажках скоро надоедает и Яков таки решается позвонить Олегу. Они встречаются в ресторане. Официанты переводят взгляды с одного мужчины на другого в недоверии. — Похожи немножко, правда? — смеётся Олег. Яков дожидается, когда брату принесут обед, а ему самому кофе. — Слушай…у вас же с Настей большая разница в возрасте? — Двадцать три года, — кивает Меньшиков, — а ты это к чему? — Хотел спросить, как вы с ней общаетесь. У меня с Колей…кажется, двадцать один год, но как будто сотня. — Скорее всего, вопрос не в возрасте, а в понимании и мироощущении. Видишь, у нас с Настей изначально было взаимопонимание. Она знает меня и не строит иллюзий, что я изменюсь. А я пытаюсь сделать всё, чтобы она была счастлива и довольна. Но у тебя с Колей другие проблемы, да? Яков прикрывает глаза рукой и вздыхает. — Я отвык быть с кем-то. Сложно перестроиться и держать в уме, что есть человек, которому не всё равно. Я поступил со своим как последний эгоист. — Извинись, — пожимает плечами Олег, — извиняйся столько, сколько будет нужно. — Он меня выгнал. Меньшиков смеётся. — А ты что думал? И ещё не раз выгонит, скорее всего. Бегать будешь за ним минимум пару недель, если важен для тебя парень. — Бегать с цветами и конфетами? — Ну, если нравятся ему цветы и конфеты, почему нет. Не знаю твоего Колю, но можно попытаться его впечатлить. Чем-то необычным. Я в своё время съел Настин букет. Она…впечатлилась. Запомнила. Так оно и работает, Яш. — Это не первое знакомство, Олег. Он уже не хочет меня видеть, не хочет…да вообще, наверное, ничего не хочет. И понимаю я его очень хорошо. — Не знаю, что тебе посоветовать. — Под дверью караулить что ли…— шутит Яша. — Как вариант, — соглашается Олег, — вот, что. Ты подумал по поводу того, чтобы погостить у нас? — Если…когда помирюсь с Колей, тогда подумаю об этом, хорошо? — Сашура тебя очень ждёт. Всё хочет затащить на свой спектакль. Хотя ты театры не особо жалуешь, но он не теряет надежды. Яков тепло улыбается. Сын Олега появлялся в Питере несколько раз в год, иногда даже останавливался у него. Так что с Сашурой он хорошо общался и парнишка к нему тянулся, это было заметно. Яков был единственным, кто поддерживал его желание поступить в ГИТИС. — Я всегда рад его видеть. И тебя. Олег кивает задумчиво. Столько лет упущено. Вроде как и родня, а вроде и не знают почти друг друга. Грустно, но вполне исправимо. Когда Олег уезжает, Яков сидит в задумчивости ещё с полчаса, думая, как бы поступить. Разговор не дал ему практически ничего, кроме разве что пары идей. Цветы, конфеты, вроде бы смешно, но это же Коля. Он готов на сладком жить… Ладно, в конце концов конфетно-букетного периода у них не было, почему бы не сейчас. Яша приходит к Коле трижды с цветами и конфетами, чувствуя себя до того глупо, что это даже смешно. В первый раз Коля открывает дверь. Удивляется, хмурится, закрывает, не дав Яше произнести ни слова, а ведь так много нужно было сказать… Но все слова исчезают только при одном взгляде на парня. Нет больше длинных тёмных волос, за которыми обожал прятаться парень. Короткая модная стрижка, осветлённые и покрашенные волосы, уложенные в художественном (или не очень?) беспорядке. Это определённо Коля, а не кто-то другой, но выглядит настолько необычно, что Яков на несколько секунд теряет дар речи. И этих секунд Николаю хватает, чтобы захлопнуть дверь. Второй раз не открывает, просто спрашивает кто это, а третий раз игнорирует. И следующие десять дней поступает примерно так же. Дурацкие цветы и конфеты Яша не покупает больше. Просто приходит, утром и вечером и даже днём пару раз. Работа, состоящая по большей части теперь в оформлении бумажек и сведении концов напрягает ещё сильнее, потому что напоминает причину постоянно закрытой двери. Филатова признают невменяемым, а вскоре опера находят его гараж, где непосредственно происходило основное действо. Там обнаруживаются личные вещи жертв, куча следов, кровь, орудие… Был бы адекватным, сидеть ему строгим режимом лет двадцать, а так… Яков выкладывает ровной стопкой бумаги перед Бенкендорфом, а тот расхваливает на все лады. Очередное закрытое дело, всё благополучно. Месяц отпуска. И Яша продолжает свои хождения по мукам, раз за разом приходя к закрытой двери. Коля считает, что он просто сгорел. Только не физически, а морально. Теперь он знает, что с Яковом Петровичем всё в порядке. Он жив, цел, почти здоров. Теперь это не Яков, не Яша, теперь этот человек даже в мыслях Яков Петрович. Коля считает его поступок предательством, как бы Гуро не пытался его убедить, что были причины поступить именно так. Коля его слова не воспринимает, даже слушать не хочет, на порог не пускает и не пустит, сколько бы Яков не звонил и не стучал в дверь. Музыка в наушниках на максимум и даже не слышно ничего. Яков приходит каждый день. Настойчиво, звонит утром не меньше десяти минут каждый раз, потом уходит, очевидно на работу. И вечером приходит снова. И снова. Коля думает о том, чтобы перерезать провода звонка. Спустя несколько недель Гоголю это просто надоедает. Он открывает дверь, но не захлопывает как обычно, а отходит в сторону, пропуская Гуро в квартиру. В руках у того букет роз, раскрашенных всеми цветами радуги. Увидел, купил, случайно совершенно. И одет он вовсе не для работы — хоть сейчас и утро. Джинсы, высокие кеды и пальто. На работу Яков Петрович так не ходил. Коля берёт в руки цветы, избавленные от шипов, вертит их в руках, рассматривая. Необычно и очень красиво. В духе Гуро. — Что вы хотите? — спрашивает Гоголь устало. Яков морщится от этого «вы» и тусклого голоса. — Объясниться, — тихо отвечает Яша, рассматривая парня. — Мы всё выяснили ранее. Что-то ещё? — безразлично продолжает Коля. — Николенька…— обессиленно шепчет Яков, подходя ближе, — прости меня, пожалуйста. Я виноват и сильно. Я знаю. Я осознал, что напортачил непоправимо. Позволь…позволь мне хоть как-нибудь искупить свою вину. В индифферентном взгляде Коли проскальзывают искорки интереса. — И что же Вы намерены делать? — Всё, что захочешь. В пределах закона и не причиняя никому вреда, разве что. Коля важно кивает, впиваясь взглядом в лицо Яши. — Всё, что я захочу? — уточняет Гоголь впервые за долгое время заинтересованным тоном. Яков закусывает губу, тут же себя одёргивая. Наверное, сейчас действительно всё что угодно, так он устал уже от этой затянувшейся трагикомедии. — Да. Коля задумывается. То, чего он хочет, он пока не может себе позволить в силу потерянного доверия к человеку напротив. Он вглядывается в кажущиеся черными при тусклом освещении глаза Якова. — Я бы очень хотел тебя простить, Яш, — возвращается к прежнему варианту обращения Коля, — Но человек, которого я любил…он сгорел в том пожаре. И я вместе с ним умер, когда узнал. Яков разочарованно выдыхает. Когда парень пустил его в квартиру, он понадеялся, что Гоголь оттаял, что готов поговорить. Но, видимо, это было вовсе не так. Коля кивнул на дверь в комнату, предлагая Якову пройти туда. Выходит, разговор не закончен. Сам Гоголь находит вазу для букета, и ставит посреди стола. Смотрится замечательно, даже на душе как-то теплеет. Яков сидит на диване в комнате, задумчиво прокручивая перстень. Живой сидит, красивый, пусть и обеспокоенность на лице. Коля присаживается на подлокотник рядом с Яшей, долго смотрит на него, задумчиво. Потом вздыхает и кладёт ладонь ему на макушку, медленно опуская ниже и зарываясь пальцами в тёмные пряди. Удивление проскальзывает на лице Яши, но он быстро берёт на себя в руки. Ласка приятна до безумия, хочется больше, но попросить мужчина не смеет. Коля гладит его по волосам, нежно и почти невесомо. — Мне очень сложно, Яш. Очень. Я рад, что ты жив и здоров. Но твоя афера поломала что-то во мне и я больше не могу просто воспринимать всё так, как оно есть. Мне жаль. — Хочешь на этом закончить наши отношения? — голос у Якова не дрогнул, но смотрел он как-то затравленно. — На самом деле не хочу, — говорит Коля, — Но я не знаю, когда я смогу забыть об этом или хотя бы отпустить, — вздыхает парень. Яков тянет его к себе на колени, понимая, что можно, и поцеловав нежно, практически невинно. — Я сделаю всё, чтобы помочь тебе если не забыть…такое не забудешь, наверное, то по крайней мере пережить. Коля тянется и обнимает сам. Даже не обнимает, стискивает в кольце своих рук, может быть где-то сжимая даже слишком сильно, но Яков ничего ему не говорит. — Вздумаешь подобное провернуть ещё раз — не прощу, — вздыхает наконец Коля, расслабляясь и укладывает голову на плечо мужчины. — Ни за что, мой хороший. Я уже осознал свою ошибку. Рад, что ты ничего с собой не сделал за то время, что думал, будто я сгорел. Коля хмыкает. — Я рассматривал варианты. Повеситься негде, прыгнуть с крыши — больно, да ещё и не факт, что умрёшь, можно же просто остаться инвалидом, выжив при этом. Резать вены вообще глупо, проще артерии, но опять же, больно. Наглотаться таблеток? У меня почти ничего нет, только интоксикацию вызвал бы. Был ещё вариант с инсулином…но у меня нет знакомых диабетиков. А ещё со мной была Оксана, она бы на корню всё запорола. А, да, она знает про нас. Знаешь, не до того было, чтобы скрывать такие вещи от единственного друга. Яков мягко гладит его по спине, анализируя. Вообще, столько вариантов самоубийства из уст Коли приводят к неутешительным выводам. Особенно последнее…специфический способ суицида. И откуда только Коля о подобном узнал? А то, что девочка эта знает…стоило поговорить с ней наверное. Судя по тому, что почти всё время «смерти» Гуро именно она присматривала за Николенькой… Хотелось бы, чтобы дальше неё это никуда не зашло, не то плакала карьера Яши. Может Бенкендорф бы ещё спокойно отнёсся, но узнай кто-то ещё, пришлось бы тяжело. — Разберёмся, Коль. Оксане ведь можно верить, насколько я понял. — Она классная. Будь я нормальным, я бы ухаживал за ней. — Что значит «будь я нормальным»? — интересуется Яков с растерянностью. Безусловно, он понял, что имел в виду Коля, но в корне не был согласен с таким определением нормальности. — Ну, в смысле, не будь я геем. Я не считаю это чем-то плохим, не подумай. Просто… — Общество считает, — заканчивает Яков за парня, — Знаешь, не обязательно вешать на себя ярлык «гей». Я могу быть вообще единственным мужчиной, который тебе понравится за всю жизнь. А в остальном тебя могут привлекать только женщины. — Меня привлекаешь ты. Этого достаточно, — Коля утыкается в шею Яши и просто дышит. — Как скажешь, — смеётся Гуро.