сталкер

Чанель этой ночью не спит. Он пишет все то, что приходит ему на ум, оформляя это в поэтические строки, вдохновляясь густым мраком в комнате и легким свечением настольной лампы. Часы уже давно черными стрелами били полночь, и парень в темном домашнем худи вскинул свой взор на соседнюю стену, что была увешана множеством печатных и сделанных лично Чаном, фотографий предмета его воздыхания и по сути вдохновения. Пак скомкал очередной клочок бумаги, закусывая большой палец, сунутый в рот, практически до разодранного ногтя, стараясь этим дать себе хоть какой-то толчок, в написании его очередного письма. Но ни одно написанное им послание так и не было отправлено адресату, оставаясь пылится в дубовом ящике комода, наверное думая, что навечно останется там не прочитанным. Чанель и сам не может дать себе ответ, почему столь труслив, почему не может просто взять и положить этот клочок бумаги в ящик, что увешан блестяшками и розовыми фенечками. От одного вида розового цвета, Пака выворачивало наизнанку, вырывало внутренности, заставляя сгорать от желания пить и уталить бушующий огонь в крови. Этот цвет крепко припечатался в его мозгу, как самый ужасающий, звонко смеющийся и по детски улыбающийся цвет. С того момента как этот человек, что искрится счастьем на замыленных фото, вошел в его жизнь, Пак перестал нормально дышать и здраво мыслить, переворачивая все доселе обыденное в сплошной мрак и темноту, со сладкими грезами о криках и стонах чудесного парня, только наедине с Чаном. Как только это розовое, алмазное чудо появлялось в поле его зрения, Чанель достает свой излюбленный фотоаппарат, направляя его, как можно более незаметно, прячась за углом, на любимого и спуская затвор. «щелк» Снимок уже на матрице. Снимок, на котором темноволосый, широкоплечий парень с идеальным лицом и телом, дарит свою самую яркую улыбку кому-то, но не Паку, что весьма драконило последнего, будоража сознание и приудваивая желание овладеть этой улыбкой. Чанель поднялся с насиженного места, медленно подходя к фотографиям, отмеряя каждый шаг, глядя на тусклые тени, очерчивающие чуть помятые краешки бумаги. Он коснулся изглоданным пальцем самого красивого, что висело в центре прочих, фото, размазывая выступившую кровь из-под содранного ногтя. Больно, да несомненно. Но больнее каждый день наблюдать за… — Джин, — глухим басом усмехнулся Чан, за долю секунды припадая губами к испачканной собсвенной кровью фотографии, впиваясь зубами в пахнующую деревом и лакрицей бумагу и ,отодрав от бетонной стенки, разрывая ее на клочки, упиваясь этим вкусом и представляя, что рвет кожу своей жертвы, уже на подголосках сознания слыша эти пронзительные вопли, буквально слетая с катушек и заливаясь громким, безумным хохотом, дивясь собственному сумасшествию. Да, он сошел с ума, и да, по Джину. Ким Сокджину… — Моя принцесса, — прошептал Чанёль, кое-как пытаясь склеить на полу любимое фото, но, не справившись с задачей, кинул обрывки в ящик, решая потом их сжечь. Мусорка — не самое лучшее место для такой красоты. Джин должен сгорать огнем, то ли в настоящем, то ли в жарких, удушающе горячих объятиях Пака. Но это уже самому Чану решать.