50 оттенков штурмбаннфюрера Пайпера

Не могла она выдернуть чеку. Стояла, зажав гранату в руке, смотрела на подходящих фашистов. За ее, Лизкиной (санинструктора младшего лейтенанта Климовой) спиной – одиннадцать раненых красноармейцев, из них семеро тяжелых. И патронов нет ни у кого, а фрицы подходят… Танковый бой закончился, батальон отступил, а она, Лизавета, осталась в этом окопе с ранеными. Не смогла уйти. И теперь стоит чуть не по колено в снегу и грязи, медлит. Ей страшно, чего уж там. А кому не страшно в двадцать три погибнуть? И забрать с собой еще одиннадцать человек? Своих, советских бойцов, не фашистов. Эти лезть в окоп не спешат, стоят на краю, переговариваются. Орел на рукаве, черная форма…эсэсовцы. Серые громады танков замерли поодаль. - Ишь, смотрят, гады… - прошептал сквозь зубы перевязанный старшина. – Давай, сестренка! - Не могу, - одними губами прошептала Лиза. - Тогда давай я! – Боец протянул было руку…сверху ударила автоматная очередь. Стрелял высокий фашист в меховой шапке. Другой, чуть пониже и постройнее, с автоматом на плече, спрыгнул в окоп. Светловолосый, глаза голубые. Он так стиснул ее запястье, что у Лизы на глаза навернулись слезы, ладонь разжалась сама собой. Эсэсовец шевельнул стволом: давай, мол, наверх. Она полезла, оскальзываясь. Сверху засмеялись. Своему протянули руку, помогли выбраться. Голубоглазый фашист неспешно закурил, выдохнул дым, щурясь на зимнее солнце. Потом рванул за кольцо и равнодушно кинул «лимонку» в окоп. Девушка закричала. Штурмбаннфюреру Йоахиму Пайперу с утра было так плохо, что хуже не выдумаешь: стучало в висках, ломило все тело, неяркий свет февральского дня резал глаза, голова была тяжелой. И температура, похоже, высокая. Есть не хотелось, но мучила страшная жажда. Он и пил все подряд: кипяток, кофе (эрзац, конечно, страшная гадость), коньяк. Коньяк, правда, был хороший, французский. Беспрерывно курил. Иванов удалось отогнать – ну еще бы, третий танковый батальон «Лейбштандарта» попробуй сдержи! – и продвинуться на несколько километров к Харькову, который с сорок первого года уже несколько раз переходил из рук в руки. Собрали раненых, погрузили на машины. Прихватили русскую санитарку, пригодится. Своих медиков – двое осталось на весь батальон. Опять же, пленных допрашивать: удалось взять живыми двоих из подбитой «тридцатьетверки». Михаэль Виттман нарисует на стволе своего орудия еще одно кольцо – это его экипаж первым поразил цель, метким выстрелом заклинил русскому танку башню. Что-то случилось со зрением, все плывет… Усталость, последствия контузии? Климовой связали руки, грубо толкнули в кузов, к пленным танкистам, тоже связанным. У одного была прострелена рука, кровь капала из рукава. Лиза подобралась поближе к ребятам, все трое сгрудились в углу, дрожа от холода. Морозы вдарили градусов под тридцать, а танкисты в комбинезонах. Допрашивали их в немецком блиндаже. Тыкали под нос карту, на ломаном русском требовали показать расположение советских частей. И еще – какие дороги заминированы. Ребята молчали. Тогда их начали бить. Сначала раненого – двое фашистов повалили его на пол, стали охаживать сапогами по ребрам. - Да откуда им про мины знать?! – не выдержала Лиза. – Они не саперы! Немецкий она «на ять» знала. В школе отличницей была. И в университете на красный диплом шла… - Может, вы знаете? – вмешался молчавший доселе командир эсэсовцев. Тот самый, с голубыми глазами, кажется, майор. Который бросил гранату в окоп. Непохоже было, что его вообще интересовал допрос: сидел себе, курил, смотрел в стену, временами тер лоб. - И я не знаю. Я тоже не сапер, а санинструктор. Йоахим Пайпер медленно повернулся. Ему, привыкшему двигаться стремительно, пришлось сейчас сделать усилие, чтобы устоять на ногах. - Тогда вы останетесь в живых…и, вероятно, прокатитесь с нами до Харькова. У нас много раненых, а медиков не хватает. Будете хорошо работать – вас не тронут. Ее испуганное лицо плыло, качалось перед глазами. Да что же такое творится сегодня?! Так пить хочется… Йоахим Пайпер вспомнил вдруг свою первую поездку в лагерь вместе с рейхсфюрером. Движимый любопытством, он заглянул в зарешеченное окно газовой камеры. Зрелище было отвратительным…но вместе с тем обладало странной притягательностью: клубы газа, белые тела, одно за другим оседающие на пол. Он был очень молод…сколько прошло лет? Йоахим Пайпер помнил, что почувствовал тогда странное волнение. Слушая позже речь Гиммлера о грядущем господстве арийской расы на всей земле, адъютант рейхсфюрера никак не мог избавиться от этого чувства: вот она, идея расового превосходства в своем идеальном воплощении! И он помнил, что вечером вызвал лагерного унтер-офицера и потребовал найти женщину. Приказание было выполнено, ему привели какую-то чешку, что ли…или польку? Она так же настороженно смотрела на молодого эсэсовца, покорно сняла одежду, встала на колени…почему вспомнилось? У русской медсестры было лицо той его случайной женщины. Или нет? Лица он не помнил, помнил только, как она кричала, как по белой коже пролегли рубцы…он, офицер СС впервые в жизни был жесток с женщиной. Потому что хотел быть жестоким. Боль, что он причинил случайной своей любовнице тогда, не шла, конечно, ни в какое сравнение со «степенями устрашения», но чешке хватило, в светлых глазах плеснулся страх, она плакала, кричала, но не сделала ни единой попытки защититься. И еще она была готова на все с ним, для него... Это ощущение абсолютной власти пьянило сильнее абсента. Хотя, если вдуматься, ничего удивительного, так и должно быть – ариец и славянка. За ним, солдатом фюрера, и сила, и право. Он потом часто вспоминал тот…хм, эпизод в концлагере. Увиденное мельком в газовой камере затронуло самые темные стороны души, выпустило демонов, ослабило предохранитель. Ох, как плохо сейчас. Черт, не хватало еще потерять сознание. Йоахим Пайпер вытер со лба испарину. На него с тревогой смотрело несколько человек. - Да у вас, похоже, холера, - тихо сказала русская. – Здесь она частенько бывает. Командир со вздохом прислонился к стене, его солдаты вытащили пленных из блиндажа. Грохнуло два выстрела. Лиза закусила губы, чтобы не расплакаться. Это их она должна лечить?! Надо было отказаться и с достоинством встретить смерть, как Зоя («Правда» несколько раз писала про бесстрашную партизанку), но Лиза молчала. Ей и правда очень хотелось жить, вот прям до слез. Может, удастся сбежать? А может, наши раздолбают к хренам эту немецкую колонну. На Харьков они идут? Очень хорошо, в Харькове сосредоточены значительные силы Красной Армии, город будет держаться, замполит говорил. Вестовой командира, штурмбаннфюрера Йоахима Пайпера, привел Лизу в немецкий «лазарет», показал лекарства. Сказал, мол, если она глупостей делать не будет, ничего с ней не сделают. А сейчас надо осмотреть всех танкистов, вдруг еще у кого-то холера. Вместе с двумя молчаливыми немецкими врачами-эсэсовцами Лиза принялась за дело. Выявили еще восемь человек заразных, да с тяжелой степенью заболевания, организовали что-то вроде карантинной зоны. Климовой, понятно, досталась самая грязная работа, ну да на фронте она всякого насмотрелась, не испугаете. Надела марлевую повязку, протерла руки уксусом – и вперед. Вечером ее снова отвели в блиндаж к командиру батальона. Ему Лиза колола внутривенно растворы для усиления регидратации организма. Но на самом деле с майором все было не так плохо – ему пить побольше, да отлежаться как следует. Вечером Лизе (она едва держалась на ногах от усталости) принесли котелок с кашей, хлеб, намазанный смальцем и кружку какой-то темной жидкости, отдаленно напоминавшей кофе. Презирая себя за жадность, с которой она накинулась на еду, Климова успокаивала себя тем, что военнопленных все же положено кормить. По всем законам военного времени. У них в части тоже были пленные фрицы, их нормально кормили, из общего котла. Тот же солдат, что принес еду, сказал, что из блиндажа выходить ей запрещено. Да, собственно, для ее же блага. Пока она состоит при штурмбаннфюрере и делает то, что должна, никто не тронет. Попытка побега – смерть (да и куда бежать, в заснеженную степь?). Если она хоть как-то попытается навредить раненым и заболевшим – мучительная смерть. Если кто-то из бойцов Лейбштанадарта умрет – ее расстреляют. - Да я здесь при чем?! – шумно возмутилась Лиза. От еды и горячего питья у нее сразу прибыло сил. – Вольно вам, гадам, было холерой позаражаться? Йоахим Пайпер открыл глаза. Ему ощутимо полегчало, с утром не сравнить. И жажда не так мучала, и температура спала. Он с интересом разглядывал русскую. Не сказать, чтобы красавица, но что-то в ней неудержимо притягивало взгляд: может, глаза? Огромные, карие, в пол-лица, не глаза, а очи. Густые темные волосы, славянский вздернутый нос, пухлые губы, ямочки на щеках. Неправильные черты, далеко отстоящие от расовых эталонов, но самая эта неправильность казалась эсэсовскому офицеру привлекательной. Может, потому что у него давно не было женщины. А может, потому что сразу вспомнился случай в Маутхаузене. Но у той девки не было выбора, и покорность ее была продиктована смертельным страхом… А если дать выбор? Лиза тоже на него глядела, и тоже с интересом. Думала, поставить еще один укол, или хватит на сегодня. Этому уж точно лучше. Вообще посмотреть на эсэсовцев этих – обычные парни, такие же, как товарищи из ее отряда (эх, знать бы, успели уйти?). А творят ужас что. И командир этот сам бросил гранату в окоп с ранеными, даже бровью не повел. Красивый какой, вздохнула Лиза Климова, а сам фашист и нелюдь. Лицо такое…будто из давних и несбывшихся снов. - Ночевать будете здесь, - сказал тот немец, что принес еду. Адъютант он или кто? Лиза послушно улеглась на походную койку у стены, раздеваться, понятно, не стала, холод собачий. Железная печка грела, но слабо. Натянув одеяло до подбородка, девушка тряслась в ознобе. Спать хотелось страшно, болели ноги и спина, но согреться не удавалось. Даже зубы стучали. - Ложитесь со мной, - внезапно сказал Йоахим Пайпер. – Вдвоем будет теплее. Климовой показалось, что она ослышалась. - Нет, - независимо буркнула Лиза. Потом сообразила, что нужно быть полюбезнее. -Нет, благодарю. - Не бойтесь, - сказал немец. – Мне тоже холодно. Эти ваши зимы кого угодно доконают. Вообразите, смазка у моторов замерзает. Греем паяльными лампами. - Вас никто сюда не звал, - девушка все же не удержалась. – Зимы вам не нравятся! - Солдат не выбирает, в каких условиях ему воевать, - пожал плечами Пайпер. – А мерзнуть попросту глупо. Идите сюда. Или боитесь заразиться? - Уже не опасно - вздохнула санинструктор. И снова не удержалась, напряжение и усталость прорвались почти истерическим криком. – Зачем вы расправились с нашими ранеными?! И пленных расстреляли! Они без оружия были! Разве такие законы военного времени? Пайпер взглянул на нее внимательнее, прищурился. - Именно такие законы. Может, надо было их взять с собой? Кормить, обихаживать, тратить медикаменты? Это нерационально. Мы, вообще-то, наступаем, как вы могли заметить. И пленных не берем. Ваши солдаты, кстати, тоже не берут в плен бойцов и офицеров СС, расстреливают на месте. Не знали об этом? Удивлены? В его голубых глазах Лиза увидела непоколебимую уверенность в собственной правоте. Опасные глаза были у штурмбаннфюрера Пайпера. Вроде и холодные, как синий весенний лед, но в глубине плескалось шальное веселье. Долго в такие глаза лучше не смотреть – пропадешь. Лиза сидела на постели, закутавшись в одеяло. У нее отчего-то вспотели ладони. Командир вдруг стремительно поднялся, в два шага пересек блиндаж, открыл дверь, что-то негромко сказал. Девушке не понравилось, как жестко он усмехнулся углом рта. Два эсэсовца шагнули к ней. Один заломил Лизе руки за спину, другой больно схватил ее за волосы, запрокидывая голову. Йоахим Пайпер спокойно смотрел, все так же усмехаясь. - Пара моих слов – и они вас разденут, а потом уйдут. Или… - он помедлил…- не уйдут, останутся. Тогда и поговорим о законах военного времени. Лиза молча, но упорно вырывалась. Нет, кричать она не будет, не доставит им такого удовольствия. В темных глазах полыхала жгучая ненависть. - Такова цена вашему слову? – презрительно бросила она, изо всех сил скрывая дрожь в голосе. – Вы сказали, что меня не тронут! - Не припомню, - офицер широко улыбнулся. Неожиданно махнул рукой, Лизу отпустили. Пайпер щелкнул зажигалкой, затянулся так, что аж раскашлялся. Солдаты, посмеиваясь, скрылись за дверью. - Да будет вам известно, русская фройляйн, что здесь, на востоке, в вашей варварской стране, нет и не может быть никаких правил. По отношению к вам, славянам. - Даже так? Потому что так говорит ваш фюрер? - Потому что Германия превыше всего. – Он остановился напротив Лизы, выдохнул дым ей в лицо. - И немецкий народ. Ради этого я сражаюсь. И буду сражаться до победы или до смерти, как и все мои бойцы. - Но здесь не Германия! - Германия там, где стоит мой батальон. И там, куда достает орудие моего танка – мое царство! - Я вижу, вам уже лучше, - с иронией сказала Лиза. - Намного, - кивнул эсэсовец. – Спасибо. Все же она красивая. И смелая. Тем интереснее получится игра. Он резко притянул девушку к себе, ударил под колени, опрокинул на койку, сам навалился сверху. Перехватил занесенную для удара руку, крепко прижал вторую, вбил колено между ног…кричи не кричи, тут никто не поможет. Лиза хотела ударить его лбом в переносицу, бешено забилась, но хватка у проклятого фрица была железная. Он медленно поцеловал ее в шею пониже уха, потом еще раз – туда, где бьется пульс. Горячо. - Нравится, фройляйн? - Нет! Отпустите меня! - Хорошо. – Пайпер разжал руки, поднялся. Голубые глаза смеялись. – Ярость вам к лицу. Неужели совсем нет? Не желаете любви арийца? У Лизы разгорелись щеки. - Любви?! Вы чудовище! – заорала она. - Совсем даже нет. Знайте, что на восточном фронте изнасилование солдатом фюрера женщины вообще не считается преступлением. - А вы…делали это? - Вам непременно нужно знать ответ? – Он поднял бровь. Лиза спрятала лицо, прижала ладони к пылающим щекам. - Посмотрите на меня, - негромко приказал штурмбаннфюрер Йоахим Пайпер. Она послушно подняла голову, завороженная его тихим голосом. - Я не трону вас, пока сами не захотите. Заключим пакт о ненападении. Вы знаете, что это такое? - Уж не хуже вас! - Только ляжете рядом со мной. Вдвоем и правда теплее. Лиза уснула быстро, будто провалилась. Легла на бок, спиной к немцу, подсунула под щеку сложенные ладошки. Какой длинный получился день, так много событий. Она устала бояться, слез тоже больше не было. Просто устала и ужасно замерзла. Лиза даже не слышала, как Пайпер вставал, подбрасывал дров в печурку. Зато проснулась, когда он вышел из блиндажа, в одном только свитере поверх рубашки. - Оденьтесь потеплее, - неохотно разлепила губы санинструктор. - Волнуетесь за меня? – он снова улыбнулся. Улыбка необычайно красила жесткое лицо Йоахима Пайпера. - Еще бы не волноваться! Подхватите воспаление легких и умрете, а меня расстреляют. - Это вряд ли, - усмехнулся штурмбаннфюрер. – За свою жизнь можете не бояться. Да и с женщинами мы не воюем. - Ой ли? Скажите это Зое Космодемьянской, которую до смерти замучили! Пайпер заинтересовался. - Это сделал третий танковый батальон дивизии СС «Лейбштандарт»? - Нет… - Зачем вы вообще пошли воевать с такими тонкими нервами? Не женское это дело. И Зоя эта ваша… - Затем, чтобы вас, фашистов, прогнать. Эсэсовец насмешливо присвистнул. Странно у них, фрицев, все было поставлено. Солдаты обращались к офицерам по имени, штурмбаннфюрера именовали попросту "Йохен", никаких тебе "господин майор" или там, "товарищ командир". Однако порядок был, этого не отнять, железный немецкий порядок. Танковый батальон, катившийся впереди наступления, жил, как единый организм. Даже в походных условиях весь личный состав был чисто выбрит, обувь блестела. Никто не умер, и Лиза, осмелев, попросила у врачей расческу и кусок мыла. С продуктами у фрицев было, по их словам, не очень, зато спиртного - хоть залейся. К русской пленной относились спокойно, есть и есть. Солдатскую книжку, правда, отняли, погоны с петлицами заставили спороть, Лиза убрала их во внутренний карман. На третью ночь девушка проснулась головой на плече Пайпера, вспыхнула, отодвинулась, сжалась в комок. До утра не сомкнула глаз, слушая его спокойное дыхание. Заметил? Штурбаннфюрер держал слово, никаких вольностей себе не позволял, но от его взгляда Лизу Климову бросало то в жар, то в холод. Что-то творилось с ней, советской комсомолкой, санинструктором стрелкового батальона. Она не дура была, Лизка, все понимала. Зацепил ее фриц. Да не по касательной прошло, а навылет. Разливался в груди степной пожар, бешеное половодье, горящая лава. Ах, какими черными словами Лиза ругала себя! На руках красавца-эсэсовца крови столько, что вовек не отмоется. Железный крест у него, такой заслужить непросто.