Яд

Скомканная постель — сплошное напоминание о последних часах вместе. Маринетт медленно расчесывает темно-синие волосы, не поворачиваясь к Адриану лицом. Она уже знает, что он ей скажет, что придумает в очередной раз и как будет объясняться позже. — Ты же знаешь, что это в последний раз. — Да, Адриан. Ты абсолютно прав, — равнодушно поддакивает Мари, чувствуя кожей прохладу в комнате. Спина покрывается мурашками, заставляя вспомнить, что она не может ему признаться в том, что на самом деле Леди и Дюпен-Чен — один человек. Секрет должен быть сохранен в любом случае. Потому что так правильно. Даже если больно, если страшно, если хочется все бросить и открыться — хоть прямо сейчас, хоть показав трансформацию прямо перед ним. Но Мари не может. Она закусывает губу и ищет под кроватью свое нижнее белье. Из панорамного окна лунный свет заливает белые простыни, спутанные между собой. Адриан поднимается, подходит к прикроватной тумбочке и зажимает между пальцев сигарету. Медленно подкуривает, с неприкрытым удовольствием выпуская струйку дыма изо рта. Сбрасывает пепел прямо на пол, будто утром к нему не зайдет надоедливая Натали, и не заметит, что Агрест-младший снова курил в доме. Крик женщины не имеет никакого значения. Ничто не имеет значения, кроме равнодушной Леди. — Ты должна понимать, что это ничего не значит. Я люблю другую, — усмехается Адриан, стоя к Мари спиной. Его соленая кожа все еще поблескивает от оставшихся капелек пота после бурного секса. Ножки кровати снова сломаны, веревки — порваны, а его кожа украшена цепью тоненьких царапин, будто Дюпен-Чен пыталась врезаться в него через касания, раз не выходит через чувства. — Я все понимаю, можешь не объяснять, — Мари натягивает трусики, дергает кончиком носа, вдыхая табачную вонь. Она ненавидит, когда Адриан курит. Поэтому как он это заметил — стал курить каждый чертов раз. До рассвета есть еще несколько часов, поэтому Маринетт не торопится. Медленно надевает джинсы, бюстгальтер, тонкую хлопковую футболку. Смотрит, как Адриан тушит сигарету об уголок тумбочки, поворачивается к ней лицом. — Отправить тебя домой? — Сама доберусь, спасибо, — старается выдавить улыбку, но ничего не получается. Все это изначально было неправильно. Все это было против правил. Мари уходит тихо — на цыпочках, стараясь не шуметь, чтобы не привлечь внимание прислуги. Перевоплощается в Леди Баг, и пересекает путь домой в образе, чтобы сократить время. Дома холодно, пахнет миндальной мукой и свежим тестом. Отец с ночи сделал заготовки, чтобы к открытию пекарни на прилавках уже лежали свежие булочки и макаруны. Скорее всего, он еще спит, обнимая маму. Мари устало ложится на кровать, двигает огромную подушку в виде кота и вздыхает. Однажды все это придется прекратить. Однажды Адриан либо найдет кого-то другого, либо встретит своего соулмейта — и тогда все, никаких тайных ночей в белом особняке Агрестов. Никаких странных взглядов в коридорах школы, никаких небрежных записок или скрытых в шкафчиках посланиях, набросанных так, будто цифры и буквы пытались сбежать от автора. Маринетт уже не надеется, что встретит кого-то еще. К семнадцати уже все знали своих соулмейтов, только она и Адриан остались не у дел. Алья оказалась истинной для Нино — они это поняли по апельсиновой газировке, которая каждый раз оказывалась у них в стаканах, чтобы они ни пили. Хлоя плевалась от травяного чая, который так обожает Сабрина, не понимающая, откуда в ее чашках стало возникать дорогое шампанское. Мама когда-то начала чувствовать эспрессо в своем какао. То, что пил твой соулмейт, оказывалось в твоей чашке, что бы ты изначально ни наливал. Маринетт отчаянно наблюдала за тем, что Адриан пьет, но привкус раз за разом не появлялся. Это было безнадежно — по всем законам и правилам. По всем установкам вселенной. Маринетт поворачивается на бок, глядя в стену. Она помнит, как призналась Адриану в любви — быстро, неловко, в перерывах между занятиями. Он улыбнулся, погладил ее по голове и сказал, что ему нужен только секс. Мари не знает, почему согласилась. Почему пришла в первый раз — растрепанная и уставшая, в красном кружевном белье. Он был нежен — никаких грубых движений, укусов или шлепков. Осторожные поцелуи, мягкие толчки, ласковые слова. И после — абсолютная тишина, его покрытая потом спина и струйка дыма от ментоловых сигарет. Мари не знает, почему позволила этому продолжаться. Она приходила два раза в неделю — по вторникам и пятницам, как по расписанию. В полночь забиралась в открытое для нее окно кухни, пряталась у лестницы, перебираясь в комнату Адриана. Раздевалась, уже не стыдясь ни себя, ни своего обнаженного тела. Стонала, срывая голос, не боясь, что их кто-то заметит. И позволяла, позволяла, позволяла до бесконечности, чего бы Адриану ни захотелось. Запястья постоянно болели от грубых веревок, крема едва спасали от следов, ребра постоянно украшали десятки отметин. Иногда ныл затылок, когда Адриан слишком жестко хватал ее за волосы, заставляя выгибаться сильнее во время секса. Иногда хотелось сбежать, смыть с себя все это, все эти встречи и бессмысленные попытки сблизиться. Говорить Адриан не любил. Поправлял свои золотистые волосы, усмехался, отворачивался. Выбирал новую игрушку, не думая ни о чем. Входил в нее, держа за горло, смотрел в глаза, заставляя видеть абсолютное равнодушие. Адриан просто не любил, и не хотел ничего менять. Его и так все устраивало. Маринетт снова вздыхает, поворачиваясь на другой бок. До подъема есть еще несколько часов — стоит попытаться поспать. Утро наступает совершенно внезапно, Мари кажется, будто она закрыла глаза на минуту, а когда открыла — уже звенел будильник. Девушка умывается, глядя на опухшее лицо, старается подобрать кардиган с рукавами подлиннее — этой ночью Адриан оставил слишком много отметин. Она порвала веревку, которой он связал ей руки — явно слабо, чтобы Мари могла так сделать. Он прокусил ей плечо — и укус в зеркале отражался красным пятнышком. Маринетт спускается вниз, вдыхает аромат свежих круассанов, улыбается матери, которая что-то готовит. Девушка наливает себе привычную чашку чая, добавив несколько кубиков сахара, но вкус отчего-то горчит и отдает металлом. Маринетт принюхивается — запах абсолютно обычный. Она подает чашку маме. — Можешь попробовать? — Обычный чай, — улыбается Сабин, отпив немного. — Я бы сказала, что очень сладкий. А что такое, милая? — Нет, ничего, — сразу же пытается свести тему Маринетт. Резкое осознание пронизывает мысли — где-то сейчас ее соулмейт пьет эту гадость. Она не понимает, почему вкус появляется так поздно, и кто может быть ее парой, но упорно допивает все до конца. Голова начинает кружиться, в животе возникает чувство тяжести, а горло жжет. Маринетт понимает — ее пара пытается отравиться. Но она не промывает желудок, не отказывается от похода в школу, а молча уходит, сконцентрировавшись на своих мыслях. В аудитории не хватает Адриана. Он не приходит на занятия, но никто не спрашивает причину. Маринетт прикусывает губу, чувствуя слабую надежду. Алья как всегда щебечет про свой блог, учителя продолжают свои лекции, директор притворяется супергероем. В перерыве в столовой у всех чашки пахнут одинаково, и привкус исчезает, поэтому Маринетт не может проверить, кто же осознанно травит себя. На следующий день Адриан снова не приходит, а ее чай опять отдает горечью и железом. *** — Ты же знаешь, что я этого не одобряю, — ворчит Плагг. — Это не твое дело, — отвечает Адриан, высыпая в свой кофе очередную дозу мышьяка. Если принимать яд в небольших дозах длительное время, он умрет. Он прочитал об этом в одной из книг, что стащил когда-то в отцовской библиотеке. Каждое утро он насыпает порошок в чашку, каждый раз притворяется, что все хорошо, и остается дома, разглядывать на выбеленном потолке видные лишь ему узоры. Леди не приходит, как и в прошлые несколько лет — она не его соулмейт, а значит, Адриан обречен. Он никогда не сможет быть с той, кого полюбил, и в итоге останется одиночкой, никому не нужным лицом с обложки глянцевого журнала. Он всегда был лишним после исчезновения матери — он это знал. У него не было ни настоящих друзей, ни любящих родителей, ни возлюбленной. У него не было никого и ничего, а богатство отца не позволяло купить то, что заполняло бы разъедающую дыру внутри. Даже образ Кота не спасал — кому нужен герой, если Бражник затих? Кому нужны все его дурные мысли и привычки, когда все видят в нем лишь смазливое личико? Адриан ненавидел себя. Ненавидел за то, что посмел влюбиться в кого-то, кто никогда не обратит на него внимание. Ненавидел за то, что научился притворяться счастливым, когда изначально ждал обыкновенного тепла и внимания. Ненавидел за то, что даже в собственном доме чувствовал себя инструментом, лишним элементом, хорошей протекцией отца — и не более. Стал бы он известной моделью, если бы не отец-дизайнер? Имел бы он хоть что-то, если бы ему не принесли готовое? Ничего. Адриан закуривает, рассчитывая количество яда. До конца месяца его не хватит.