Лондонский монстр

      Очередная ночь, полная визга разбиваемых витрин и глухого грохота прилавков. Хайд знает — это его время. Каждая ночь только его, он лондонский монстр, что вынуждает людей накрепко запирать двери в страхе, что он найдет их. Эдвард скалится в злобной радости, бросая камень в чье-то окно, то осыпается на мощеную камнями дорогу; блеск осколков слабо отражается в алых безумных глазах; дикая улыбка ширится от подобного зрелища. В голове Хайда нет мыслей, лишь образы и нечеловеческое желание разрушать. Он может делать то, что захочет, создатель благословил Эдварда на темные деяния, сам того не подозревая.       Хайд любит приносить боль. А видеть ее — высшее наслаждение для существа вроде него. Но разве можно почувствовать страдания опустевшего под вечер прилавка? Нет-нет, это совершенно глупо, невозможно. То ли дело люди. Их страх, будто у смертельно раненого оленя, так прекрасен, он — лучшая награда, лучшая плата за существование Эдварда.       Он замечает девочку еще с противоположного конца улицы, прижимается к стене, подбирается незаметно. Зверь. Хищник, почуявший свою добычу. Это шанс — в мыслях вскрикивает что-то истерично-радостно — и настоящая удача! Хайд не может упустить такой шанс, и, когда девочка в милом белом платье, походившая чем-то на ангелочка, оборачивается, интуитивно почуяв опасность, мужчина вырывается вперед, затыкая ей рот и прижимая к тонкой шее ужасные острые когти. Оттаскивает в темный закоулок, куда даже крысы не лезут, по-змеиному шепчет маленькой неудачнице о том, что с ней сделает. Тихие всхлипы, жалостливое мычание только раззадоривают Хайда, он надавливает когтями на шею, слышит приглушенный визг, полный страха. Детская кровь сочится из ранок, пальцы пачкаются в ней, такой липкой и наверняка невообразимо вкусной. Эдвард тянется к трости, что лежит неподалеку — он отложил ее за ненадобностью.       Глухой вскрик, неприятный хлюпающий звук, падение маленького тельца на дорогу. Хайд скалится, наступая ногой на пробитую железным набалдашником голову, придавливая сильнее. Хруст, хлюп, безумный смех. Эдварду так нравится портить, ломать, и трость — его вечная помощница. Наверняка Джекилл, просыпаясь, и предположить не может, как использовали ее ночью. Хайд касается языком окровавленного металла, медленно слизывая солоноватую жидкость, смакуя ее, словно какой-нибудь аристократ пробует дорогущее вино. Так сладко, так вкусно. Мужчина улыбается, аккуратно проходясь пальцами по твердому дереву, прижимая к себе. «Что за странные объятия?» — спросит любой человек, увидев подобное зрелище без трупа девчонки у ног Хайда. Но… тому совершенно плевать на чужое мнение и на людей в принципе. Эдвард прислушивается исключительно к чужим страданиям и то только ради собственного удовлетворения, ведь нет ничего прекраснее человеческого страха.