Второй шанс

Монотонный звук вырвал его из забытья; уступил место тишине, а затем повторился вновь. Голова шла кругом, и, если бы L не находился в горизонтальном положении, - в этом он был уверен, - ему бы не удалось удержаться на ногах. Стараясь сохранить ускользавшее сознание, детектив продолжал лежать с закрытыми глазами, одновременно анализируя обстановку с помощью других доступных ему чувств. Матрас, подушка, тонкая простынь сверху. Монотонный механический звук вновь привлек внимание L, и ему потребовалось несколько минут, чтобы определить источник тихого, но в тоже время оглушительного писка. Кардиомонитор. Прибор, контролирующий деятельность и обеспечивающий правильную работу сердца. Его сердца. Как это возможно? Он должен был умереть. После всего, что он узнал, Рэм неизбежно занесла бы его имя в Тетрадь. Или даже сам Кира. Хотя, вероятнее всего, самопровозглашенный псевдобог нового мира искусно манипулировал синигами, чтобы заставить его, L, замолчать навсегда. Каким именно образом, предстояло еще разобраться, однако, сначала следовало выяснить более важный вопрос. Куда более важный. Почему он был все еще жив? Перед внутренним взором L возник образ Лайта, поспешившего на помощь, после его падения со стула. Однако отчаяние на лице Ягами молниеносно сменилось победной усмешкой. Украдкой смотря на наручные часы, Кира отсчитывал секунды до его, Рюдзаки, кончины. Он знал, что противник обречен. Агонизирует. Умирает. Последние воспоминания укрепили L в мысли, что он и Ватари… Ватари! Смог ли он спастись? Если он, L, выжил, то оставалась надежда, что и Ватари удалось избежать страшной участи. Однако чтобы строить дальнейшие предположения, Рюдзаки предстояло выяснить, каким образом случилось так, что его тело до сих пор не кремировали. Можно ли обмануть тетрадь смерти? Мысли с бешеной скоростью крутились в голове L, но с помощью одних размышлений, невозможно было составить полную картину. Собравшись с силами, детектив открыл глаза. Солнечный свет больно хлестнул по лицу, из груди Рюдзаки вырвался болезненный стон и он поспешил зажмуриться. Однако того, что он успел увидеть, было достаточно, чтобы определить текущее местоположение. Потолок, стены, постельное белье – все белое. Клиника. Палата интенсивной терапии. Сидевший рядом человек выдохнул с облегчением. - С возвращением, L. - Роджер, - еле слышно прошептал детектив. В следующий момент он попытался приподняться на локте, стремясь лучше видеть собеседника, но был еще слишком слаб. Пришлось довольствоваться поворотом головы. Лицо сидевшего перед ним пожилого мужчины было бледнее обычного, а в глазах отражалась усталость бессонных ночей. - Что… - начал L, но запнулся, понимая, что ему не хватит сил задать все возникавшие в голове вопросы. Рюдзаки чувствовал себя не в своей тарелке. Обычно все было наоборот. Он разгадывал загадки, раскрывал дела, анализировал личности преступников, составлял их характеристики; отвечал на вопросы, а не задавал их. Теперь же в неизменно безупречном информационном поле образовалось белое пятно, и это беспокоило детектива. Единственным, что он знал наверняка, был факт несостоявшейся смерти. Голос Роджера вывел его из задумчивости. - Лайт Ягами не знает, что ты выжил. Никто из группы по расследованию дела Киры не знает. - Что с Ватари?- голос детектива дрогнул. Вместо ответа мужчина лишь грустно покачал головой. L все понял. Щемящее чувство утраты было знакомо ему с детства. Пронзительная боль в области сердца, а затем пустота не заставили себя ждать. L чувствовал, как боль потери опустошает его изнутри. Стиснув зубы, молодой человек направил оставшиеся силы на то, чтобы не дать отчаянию завладеть его разумом. Ведь, чтобы разобраться в том, что произошло, он должен сохранять светлую голову. Думать рационально. Исключить эмоции. Оплакать Ватари он сможет позже. Концентрируясь на собственных мыслях, L перевел взгляд в сторону окна, но не заметил открывавшегося за ним пейзажа. Он сейчас не видел ничего, кроме картин, проносившихся перед его внутренним взором. - Я помню, что умер, - большой палец правой руки привычно коснулся нижней губы. – Последним, что я видел, была усмешка Ягами. Затем стало темно, будто выключили свет. Что случилось потом? Почему я все еще жив? Создавалось впечатление, что L обращался больше к самому себе, чем к Роджеру, однако последний счел нужным ответить. - Незадолго до своей… смерти Ватари попросил меня об одолжении. Повернув голову, L сфокусировал сосредоточенно-вопросительный взгляд на руководителе дома Вамми, ожидая объяснений. - С тех пор, как ты ведешь дело Киры, - подавив вздох, начал Роджер, - Куилш не мог смириться с мыслью, что на кону твоя жизнь. Рюдзаки вздрогнул. Казалось, прошла вечность с тех пор, как он в последний раз слышал настоящее имя Ватари. Ведь, когда он сам превратился в L, его ментора, из соображений безопасности, также стали звать по-другому. Однако Ватари теперь был мертв, и больше не было причин утаивать его настоящее имя. - Он работал с тобой с самого начала, - тем временем продолжал Роджер, - и знал тебя как никто другой. Он был уверен, что во имя благой цели ты, не раздумывая, пойдешь на риск. Однако он никогда не позволял себе говорить об этом, поскольку уважал твои методы. Пауза. - Куилш надеялся на лучшее, - вновь произнес Рувье, - но, тем не менее, попросил меня принять меры на крайний случай. Три дня назад он позвонил мне и велел приготовиться. L не отрываясь смотрел на собеседника, который, очевидно, знал многое о последних днях Ватари и о тех планах, в которые тот предпочел его не посвящать. - Существует много теорий по поводу смерти. Куилш придерживался одной из новых: смерть – это процесс, а не факт. С этими словами Роджер рассказал L составленный Ватари план действий. План, граничивший с преступлением и, скорее всего, именно поэтому скрытый от Рюдзаки. Не серая зона. Однозначное. Хладнокровное. Просчитанное. Преступление. Слушая рассказ Рувье, L понимал, что не смог бы предугадать действия Ватари ни в одной из многочисленных реальностей развития дела Киры. Причина была проста: Ватари действовал в порыве чувств. Импульсивно. Нерационально. Тем не менее, детектив не мог избавиться он вины и жестоко корил себя за смерть ментора.