Зов крови

На город медленно опускались тяжелые осенние сумерки. В воздухе остро пахло прелой листвой и влажной от недавнего дождя землей. Стоило солнцу упасть за горизонт, как температура резко снизилась, словно сама зима дышала в затылок легким морозцем. Утром неглубокие лужицы будут покрыты хрупким сверкающим ледком. Баки с детства любил осторожно самым мысочком наступать на хрусткую поверхность, наблюдая, как она мгновенно покрывается сетью трещинок. Нажмешь сильнее, и незамерзшая темная вода ласково прильнет снизу ко льду, а потом хлынет сквозь него, норовя промочить ботинки. Заметив эту шалость, мать всегда одергивала его, и под аккомпанемент ее криков маленький Джеймс испуганно втягивал голову, прячась в складки теплого шарфа. Если повезет, то он не получит затрещину. Везло не часто. Но удержаться от того чтобы наступить в следующую встреченную на пути лужу мальчишка просто не мог. Да и разве мыслимо было отказаться от острого чувства опасности, сопровождавшего это нехитрое действо. Счет шел на доли секунды: успеешь вытащить ногу или до конца прогулки будешь поджимать мерзнущие в мокром носке пальцы. Мать, слава Богу, уже пять лет как покоится в могиле на маленьком кладбище в пригороде Нью-Йорка. А Баки жив-здоров, зябко кутается в кожаную куртку, стоя за тумбой у входа в ресторан «У Джузеппе» и аккуратно мнет носком старого кеда ледок на лужице под ногами. Тот хрустит, но не поддается. И где-то в груди у Баки так же хрустит с каждым осторожным вдохом. Безжалостный ветер проникает под одежду, холодит спину и живот, отчего кожа в момент покрывается мурашками. Баки кажется, что он постоянно мерзнет. Он не может согреться дома, потому что отопление в клоповнике, который он снимает за сущие гроши, в целях экономии выкручено до минимума. Даже стоя под обжигающе горячим душем, Джеймс дрожит, потому что тепло словно отталкивается от его тела. Может тогда в детстве он слишком заигрался со льдом на лужах, и тот забрался под кожу, оккупировал внутренности и еле слышно похрустывает, отвоевывая себе все большую территорию. Такими темпами, прикидывает Баки, он совсем скоро должен превратиться в большую сосульку, сверкающую своими идеальными гранями на солнце. Из-за поворота показывается неожиданно яркий алый бок машины. Баки морщится, когда свет фар заливает его одинокую фигуру. Водитель резко тормозит, громко хлопает дверью и небрежно бросает ему ключи, звенящие вычурным брелоком с обнаженной красоткой в стиле пин-ап. - Смотри, не помни мою детку. Головой отвечаешь! Баки лениво кивает, пружинящей походкой подходит к хищному автомобилю и ныряет в теплый дымный салон. На миг ему кажется, что стоит закрыть глаза, и он тут же уснет, убаюканный в мягких объятьях кожаного сиденья. Но расслабляться нельзя. Впереди еще весь вечер. Он отгоняет машину на парковку, пешком возвращается к своей тумбе и вешает ключи в ящичек. На долгих полчаса устанавливается тишина. Ни одного нового клиента. Все, кто приехал раньше, смирно сидят за своими столиками. Баки даже отсюда слышит, как слаженно работают челюсти, пережевывая пищу. При мыслях о еде желудок скручивают болезненные спазмы. Утром Джеймс высыпал в тарелку остатки хлопьев и попытался выдоить из пустого пакета молока хоть несколько капель. Бесполезно. Ни чая, ни кофе дома тоже не оказалось, и пришлось довольствоваться чашкой кипятка. На обед у Баки просто не было ни гроша, а поужинать он сможет лишь через несколько часов, когда закончится смена. Пошарив в кармане, Джеймс выуживает оттуда измятую пачку, молясь всем богам, чтобы в ней завалялась хоть одна сигарета. И, о чудо, в этот раз ему везет! Почти сломанная, немного отсыревшая, но такая драгоценная она перекочевывает ему в рот. Баки чиркает спичкой и с наслаждением втягивает в легкие крепкого дыма. Пустой коробок отправляется в стоящую у входа в ресторан кадку с кустом самшита, обстриженным в форме шара. Его напарник Харлоу запаздывает, но Джеймсу не впервой дежурить одному. Так легче, не нужно отвлекаться на пустую болтовню, изображать интерес, тянуть губы в улыбке. В какой-то момент Баки ловит себя на мысли, что совершенно не ждет его, бормочет как в детстве «Хоть бы он не пришел, хоть бы…». Но уже замечает его, приближающегося со стороны станции метро. Харлоу движется легко, будто танцует. Джеймс думает, что ни разу еще не видел этого парня без наушника в ухе. Всегда только один, второй безвольно свисает на грудь, оттягивая белый провод. Иногда, если Харлоу выкручивает громкость на максимум, Баки тоже слышит музыку. - Хэй, Джеймс! Какие дела? – выкрикивает парень с расстояния в десять шагов. Баки вяло машет ему рукой, попыхивая скуренной почти до самого фильтра сигаретой. Последняя затяжка, потом придется стрелять у прохожих. - Это твой личный рекорд, да? Я почти час торчу тут один! – Джеймс беззлобно бурчит просто потому, что Харлоу ждет от него именно этих слов. - Ну прости, прости! Это больше не повторится! Пока они перебрасываются ничего не значащими фразами, у тумбы тормозит сверкающий белый мерседес. Дверь открывается, словно в замедленной съемке, из салона выплывает изящная ножка, обутая в туфлю на такой высокой шпильке, что Баки диву дается, как в этом вообще можно ходить. К туфельке прилагаются крутые бедра, тонкая талия, подчеркнутая золотистым ремешком, и упругая грудь, обтянутая бежевым джерси. Харлоу моментально делает стойку, капает слюной на асфальт, но девушка, не глядя в его сторону, бросает ключи в подставленную ладонь, презрительно кривит уголок рта и молча уплывает в далекую даль, словно прекрасный парусник. - Она тебе не по зубам! – прыскает Джеймс. - Да похрен! – Харлоу злится, но быстро выпускает пар. – Я припаркую. Глядя, как мерседес скрывается за поворотом, Джеймс думает, что знает, что сейчас делает Харлоу: он жадно вдыхает надушенный сладкий воздух салона, его задница чувствует остаточное тепло на сиденье, где только что была крепкая девичья попка. Интересно, у него встанет? Но Харлоу возвращается быстро, и Баки делает вывод, что тот решил не дрочить. Дальше начинается сплошная карусель: семейный Вольво выгружает из своего нутра супружескую пару и троих отпрысков, наглухо погруженных в свои мобильники – ходка Баки. Из добротного джипа выбирается пара гомосексуалистов. Оба в возрасте, стильно одеты, аккуратно подстрижены. Джеймс наблюдает, как, отдав Харлоу ключи, они нежно переплетают свои пальцы и вместе заходят в ресторан, и немного им завидует. Парковать их машину тоже придется Баки, потому что его напарник - ярый гомосек. Когда Джеймс возвращается, тот все еще злобно шипит что-то нелестное про еблю в жопу, и Баки на время отключает слух. На улице становится темнее, вдоль дороги вспыхивают фонари. В окнах ресторана зажигается декоративная подсветка, на которую Баки пялится, как завороженный, на несколько минут забывая о холоде и голоде. Он мечтает, если когда-нибудь обзаведется собственным жильем (ну, по крайней мере, чем-то получше, чем комнатушка, в которой он обитает сейчас), то развесит везде гирлянды и будет включать их каждый вечер, словно на Рождество. Задумавшись, Джеймс не сразу понимает, что Харлоу уже пару минут что-то ему втирает. - … верный способ! Мы будем вне подозрений, чувак. Тебе же нужны бабки? Джеймс хмурится. Он не слишком заинтересован, ведь напарник явно предлагает что-то противозаконное. Но деньги… Он не помнил, чтобы когда-то в своей жизни нуждался так же сильно, как сейчас. - Стоп, давай-ка еще раз и сначала – наконец произносит Баки, заставляя себя слушать. Харлоу вываливает на него свой «супер-дупер бизнес-план» и предлагает тут же опробовать его. Прямо здесь и сейчас. - Ты совсем идиот, если думаешь, что это прокатит – Джеймс совершенно не уверен в успехе. Да что там, он точно знает, что их повяжут. - Да кто на нас подумает? Мы же оба дежурим на парковке, у нас будет стопроцентное алиби! И тут же переключается: - О! О! Смотри, какое старье! – в свете фонарей то появляется, то исчезает в тени серо-стальной автомобиль. Когда он подъезжает ближе, Баки едва сдерживает восторженный стон: круглые фары, резкий подъем ветрового стекла, мощный капот, решетка радиатора, похожая на добродушно распахнутую пасть, острые крылья, украшенные белой полосой. А звук - он словно отдается у Баки где-то внизу живота. - Дурень, это же настоящая американская классика! Шевроле Бель Эйр 1957 года выпуска – Джеймс говорит тихо, с придыханием, пока из машины не появляется ее владелец. Он… На пару мгновений Баки думает, что это бог спустился с небес. Забыв обо всем, Джеймс откровенно пялится на мужчину, а тот будто не замечает обжигающих взглядов. Широченный разворот плеч, подчеркнутый черным кашемировым пальто, ослепительно белая рубашка, на фоне которой голубой цвет глаз кажется ярче, длинные ноги в строгих брюках и шикарные кожаные ботинки. Они одни, наверное, стоят дороже, чем жизнь Баки со всеми потрохами. Джеймс сглатывает и принимает из холеных ухоженных рук ключи. Парковать такую машину Харлоу он бы не доверил. На короткий миг пальцы мужчины касаются его ладони, случайно, непреднамеренно, но у Джеймса словно вся кожа начинает зудеть, охваченная огнем. - Будь с ней поаккуратнее, идет? – Баки залипает на движении мягких розовых губ и не слышит ни звука, но на всякий случай кивает. - Вот и славно! – мужчина, будто решив добить, легонько трогает его за плечо и входит в ресторан. А Джеймсу тепло. Он забыл про холодный ветер, про мерзкий слякотный октябрь, про тонкую куртку и мерзнущие в кедах ноги. Он наслаждается пожаром, разгорающимся у него внутри. Он впервые за несколько лет не слышит, как хрустит внутри него ледяная корка. - Хэй, чего завис-то! Тебе парковать эту рухлядь! – голос Харлоу рушит магию момента. Баки встряхивается, ощущая, как осень вновь забирается под одежду, рождая мурашки, и садится в машину. Внутри все бережно сохранено в первозданном виде. Никаких новомодных примочек, только мягко светится сиротливо пристроенный к приборной панели навигатор. Баки нажимает на сенсорный экран, и тот послушно показывает адрес, забитый в памяти как «Дом». Это всего в пяти минутах езды от ресторана. В голове Джеймса что-то щелкает, он опускает стекло, наслаждаясь тем, как плавно ходит ручка подъемника, и зовет напарника подойти ближе. - Я готов попробовать! Возьму эту машину и сгоняю на разведку. Харлоу азартно поднимает большой палец вверх. - Я послежу за ним, не ссы! Если что, маякну и задержу до твоего приезда. Смотри не подставься там! Джеймс кивает и поднимает стекло. Потом вставляет ключ в зажигание и поворачивает его. Машина тут же откликается глубоким урчанием. Баки выжимает сцепление и жмет на газ. В салоне уютно пахнет кожей, хвоей и цитрусом. Джеймс глубоко вдыхает, чувствуя себя вуаеристом-наркоманом. Ему приятна жесткость сидений, острота аромата, звуки и собственные тактильные ощущения от рулевого колеса, зажатого в ладонях. Он следует голосовым подсказкам навигатора и отмечает, что в настройках выбран мужской голос. «Вы приехали!» - два слова, от которых Баки готов развернуться и мчаться обратно, но почему то не делает этого. Он глушит мотор и, не выходя из машины, осматривает дом снаружи. Тот выглядит странно: смесь классики и хай-тека, словно в античную картинную раму вставили полотно современного художника авангардиста. И Баки ловит себя на мысли, что владельцу-мужчине с невозможными голубыми глазами этот дом подходит, как вторая кожа. Наконец, решившись, Джеймс открывает дверь. Улица пустынна, спальный район, где после 10 вечера без крайней нужды за порог никто не выходит. Сам дом к тому же удачно стоит на отшибе. Аккуратно и по возможности тихо прикрыв дверь, Джеймс перебегает дорогу и скрывается в тени крыльца. Он решает для начала позвонить в звонок, чтобы убедиться, что дом пуст, и честно жмет на кнопку несколько раз, слушая глубокий колокольный перезвон, доносящийся из-за двери. Свет в окнах не зажигается, никто не торопится открывать, и придуманная Джеймсом на ходу легенда о его здесь присутствии теряет актуальность. Он спускается по ступеням и обходит дом, оказываясь на заднем дворе. Аккуратно подстриженный газон поблескивает каплями росы. Отсыпанная гравием дорожка влажно чернеет, слабо подсвеченная утопленными в землю светильниками на солнечных батареях. Джеймс идет, и его кеды уютно шуршат по мелкой каменной крошке. Наконец он видит цель – дверь заднего входа, застекленная и кажущаяся такой уязвимой. Стянув рукав кожанки на кисть, Баки с силой бьет по стеклу, и оно с тихим звоном сыпется внутрь. Он ждет сигнализацию или грозный лай собаки, но вечернюю тишину не нарушает ни звука. Тогда Джеймс просовывает руку внутрь и, нащупав замок, проворачивает его два раза. Потом жмет ручку, и дверь гостеприимно отворяется перед ним. Впереди темный коридор, и Баки, входя, светит себе телефоном. Харлоу не звонил, и это, наверное, хороший знак. У него еще есть время осмотреться и взять то, что покажется наиболее ценным. Зачем-то Баки считает шаги и на пятнадцатом оказывается в холле, вынырнув откуда-то из-под лестницы. Здесь пахнет деревом и почему-то ванилью, как будто в доме живет женщина, любящая печь. Стены холла и правда обиты темными деревянными панелями, теплыми и немного шершавыми на ощупь. Джеймс машинально ведет по ним рукой, продвигаясь вперед. Свет фонарика сотового выхватывает массивную раму картины, но Баки не смотрит на нее – она не представляет интереса как добыча грабителя. Пол под ногами устлан мягким ковром, глушащим звуки, и Джеймс с трудом преодолевает желание разуться, чтобы его не запачкать. Он тихонько хихикает. Действительно, ведь, смешно - разуться, как хороший мальчик, украсть что-то ценное и уйти. Слева от лестницы оказывается роскошная кухня, в середине маячит огромным айсбергом белый мраморный остров, техника сверкает хромированными поверхностями, на двустворчатом холодильнике ни одного магнита. Джеймс озадаченно лезет внутрь – полки пусты, только в дверце сиротливо притулилась одинокая бутылка томатного сока. Несмотря на техническую напичканность, помещение выглядит совершенно необжитым, по больничному стерильным, словно им никто не пользуется. Джеймс разворачивается и возвращается в холл, минует лестницу и идет прямо. Спустя десять шагов он попадает в гостиную. Как остров на кухне, в ней посередине царит длинный кожаный диван. На стене напротив висит гигантских размеров телевизор. Джеймс думает, что если бы такой экран вдруг оказался в его собственной комнате, ему пришлось бы выходить в общий коридор, чтобы нормально его смотреть, не опасаясь за свои глаза. На журнальном столике перед диваном стоит забытый недопитый бокал, и пока это единственное свидетельство того, что в доме кто-то живет. Баки неосмотрительно берет его и подносит к лицу, вдыхая терпкий запах виски. Он так голоден, что его ведет даже от крепкого алкогольного аромата. Покачнувшись, Джеймс ставит бокал на место. В гостиной тоже не оказывается ничего интересного: никаких стеллажей с хрусталем и дорогими безделушками. Баки в очередной раз возвращается к лестнице. От Харлоу ни слуха ни духа. Он начинает подниматься наверх. Ступени против всех ожиданий не скрипят, Джеймс двигает ногами в абсолютной тишине и борется с совершенно детским порывом громко кашлянуть или крикнуть «Э-гей!», чтобы услышать эхо. В холл второго этажа выходят три двери. За первой прячется хозяйская спальня. Неверный свет фонарика выхватывает роскошную кровать с балдахином. Она тщательно заправлена, на покрывале ни единой складочки, как будто на ней никто никогда не спал. Честно говоря, это ложе выглядит больше как музейный экспонат, чем как функциональный предмет мебели. И Баки как ни старается, не может себе представить того здоровяка на кремовых шелковых простынях. В спальне обнаруживаются еще два дверных проема, за одним из которых Джеймс находит гардеробную. Ряды костюмов и рубашек, блестящие мыски кожаных туфель и несколько стеллажей с часами, запонками и заколками для галстуков. Открывая по очереди каждый, Баки лихорадочно сгребает добро в рюкзак. С такой добычей он сможет долго протянуть. Конечно, половину придется отдать Харлоу, но и оставшегося хватит! Он заплатит за комнату до конца года и сможет нормально питаться. Набив сумку, Джеймс вылетает обратно в комнату. Теперь можно и уходить. Но ему вдруг становится любопытно. Этот дом странный, он будто не приспособлен для житья. Да, в нем есть кухня, телек, кровать. Там за второй дверью наверняка имеется ванная, но Баки готов поспорить, что и она выглядит тщательно вылизанной, как в мебельных каталогах. Он действительно находит ванную комнату, но та вдруг поражает его обилием баночек и запахом. Тут пахнет хвоей и цитрусом, как в салоне машины, будто хозяин перед выходом принял душ и воспользовался ароматным гелем. На полочке над раковиной в стакане единственная зубная щетка и беспорядочно скомканный тюбик зубной пасты. И это настолько человеческий признак бытия, что Джеймс чувствует, как губы сами собой изгибаются в дурацкой улыбке облегчения. Следующая дверь из холла приводит Баки прямиком в хозяйский кабинет. Как и полагается, там стоит массивный стол и удобное кожаное кресло. Настолько удобное на вид, что Джеймс не может отказать себе в удовольствии и опускается в него. С его губ срывается удовлетворенный вздох: так мягко, так уютно! Баки вполне может представить себе хозяина дома, сидящего в нем, перебирающего документы... И тут его осеняет. Джеймс начинает методично обшаривать выдвижные ящики в поисках ноутбука и, наконец, находит его: новенький, сверкающий яблочным логотипом. Воровато оглянувшись, Джеймс прячет его в рюкзак. В столе не обнаруживается больше ничего интересного, но Баки зачем-то кладет себе в карман изящную перьевую ручку, инкрустированную перламутром. Потом он встает и обходит комнату по кругу, подсвечивая стены. Баки не надеется найти сейф, да и что бы он стал с ним делать? Ему просто интересно, потому что на стенах в рамках висят фотографии, много фотографий. Джеймс светит на каждую: есть цветные, с которых улыбается хозяин дома. Он почти всегда один, только на нескольких снимках мужчина сидит рядом с собакой, золотистым ретривером, и обнимает его. На другой стене фотографии черно-белые. И везде он, хозяин, одетый в вещи, какие носили, наверное, в начале века. Джеймс узнает и машину, на которой тот сегодня приехал в ресторан. Некоторые фотографии выглядят изрядно потрепанными, и на них мужчина одет еще более странно. У него то длинные волосы, то короткий ежик, то борода, то щетина, как сегодня, то тщательно выбритое лицо. Баки перестает понимать что-либо. Скорее всего, он какой-то косплеер, который любит переодеваться в наряды разных эпох. Споткнувшись о складку ковра, Баки едва не разбивает нос о хозяйское фото с Элвисом Пресли. У того совершенно канонный вид - костюм с вырезом до пупка, донельзя расклешенные брюки и гитара наперевес. «Ну все, хватит терять время!» - прикрикивает на себя Джеймс. Подхватив с пола изрядно потяжелевший рюкзак, он рвется на выход, с грохотом слетает по ступеням, ядовито подмечая, что последняя едва слышно скрипнула под его ногами. Под лестницей сворачивает в коридор, вот уже перед ним маячит застекленная дверь, а за ней – свобода. И тут пронзительно звонит телефон. Разрывая цифровой мелодией тишину, эхо гулко отражается от стен. От неожиданности Джеймс роняет его на пол, но тут же подхватывает, шипя от резкой боли. Палец дрожит и пачкает кровью экран, когда Баки пытается нажать кнопку «Ответить». Харлоу без палева басит в трубку: «Джеймс, дружище, подгони тот серый антиквариат. Мужчина ждет». Джеймс срывающимся голосом отвечает: «Понял, уже еду!» и делает отбой. Разбитое стекло на полу запятнано его кровью, но Баки нет до этого никакого дела. Он рывком распахивает дверь, бежит по гравию к машине. Мотор ревет на высоких оборотах, пока Джеймс гонит как сумасшедший к ресторану. На последнем повороте он тормозит, тщательно оттирает кровь с руля и заматывает порезанный палец носовым платком. Делает глубокий вдох-выдох, успокаивая дыхание, и выруливает на дорогу, подъезжает к тумбе, у которой мнется нервный Харлоу и спокойно курит синеглазый блондин. - Ваша машина, сэр! – чуть хрипло говорит Баки, возвращая владельцу ключи. Тот морщится, словно учуял в воздухе неприятный запах, но не говорит ни слова. Джеймсу достается пять баксов, хотя тариф у них с Харлоу – всего два. Сдачу мужчина не просит, садится за руль и уезжает. Джеймс бессильно падает на колени рядом с рюкзаком, набитым ворованными вещами. В его груди с каждым вздохом слышится тонкий ледяной хруст.