Зов крови

- Что, если не сработает, Стиви? Что если я не смогу воскреснуть? - Я вытащу тебя. Я с тобой до конца. Стив склоняется к подставленной шее, выбритой Баки накануне до синевы, нежно касается ее губами, прихватывает теплую кожу. - Не дразни, сделай все быстро! – хрипло выдыхает Джеймс. Его бьет нервная дрожь такая сильная, что он с трудом себя контролирует. От обжигающих поцелуев Стива мышцы его тела сокращаются в произвольном порядке. Наверное, со стороны он похож на припадочного! Эта мысль смешит до абсурдного хохота, совершенно неуместного в этой ситуации. И Баки смеется, пока не начинает задушенно кашлять. Вынужденные слезы стеснительно прячутся в мягких локонах волос, стекая из уголков глаз к вискам. - Ш-ш-ш, маленький! – Роджерс нежно гладит его по щеке, кладет ладонь на грудь, и сердце под ней послушно утишается. Джеймс закрывает глаза, и два клыка вонзаются в кожу, прокалывают артерию. Мощный поток горячей крови устремляется Стиву в рот, он глотает ее жадно, не пытаясь сдерживаться, не скрывая более своей хищной натуры. Пальцы Баки комкают кремовый шелк, но постепенно слабеют. Он впадает в беспамятство, а Стив все пьет и пьет отравленную болезнью кровь. И останавливается, лишь когда дыхание Джеймса становится поверхностным. Он балансирует на грани жизни и смерти, но еще держится в этом мире. - Ничего не бойся! – Стив наклоняется к бледному уху, шепчет, пачкая восковую раковину алым – Я здесь, слушай мой голос. Я расскажу тебе сказку. Острые зубы рвут кожу на запястье и тесно прижимают его раной прямо к синюшным губам. Стив ждет, терпеливо ждет, когда бессмертие из его вен, наконец, одолеет старуху с косой. Первый импульс, едва заметное подрагивание губ, и вот шершавый язык проходится по рваным краям еще не сошедшейся кожи, робко пробуя вкус вампирской крови. Тихий стон Стив не в силах подавить, а Баки с невиданной силой перехватывает предплечье, не позволяя отстраниться, и делает глоток. С каждым последующим в Баки все больше жизни: пунцовые щеки полыхают горячечным румянцем, глаза прикрыты, но Стив видит, как движутся прикрытые веками зрачки, грудь вздымается часто, сердечный ритм убыстрен до предела. Внезапно все прекращается. Железная хватка ослабевает, дыхание и сердце останавливаются. Лицо Джеймса на мгновение отражает какую-то наивную детскую обиду и непонимание, а потом словно каменеет. Краски румянца уходят, оставляя неприятную серость. Черты приобретают жуткую неестественную заостренность, делая Джеймса странно похожим на всех до единого покойников, когда-либо виденных Стивом. Одеревеневший, Баки бы так и свалился обратно на постель, но Стив подхватывает его под спину и бережно укладывает на покрывало. - Я обещал тебе сказку. Тогда слушай – его голос чуть хрипит, но быстро выравнивается. – Она, как все сказки, местами будет жуткой, но кончится все хорошо. Жил на свете мальчишка. Простой, ничем не примечательный, он в детстве много болел, а потому у него почти не было друзей. Зато он читал интересные книги и неплохо рисовал. Этим мальчиком был я. Баки недвижим, как восковая кукла. Его прекрасные губы уголками смотрят вниз, подернуты сизым, перепачканы алой кровью, расчертившей впалые щеки. Стив вспоминает свое детство: вечно пьяного отца, измученную трудом и его хворями мать, украдкой молящуюся перед детской постелью о здравии, свой первый действительно хороший рисунок, который бережно хранился в шкатулке миссис Роджерс до самой ее смерти. Дождливый день похорон отца, когда Стив промочил ноги и неделю провел в горячечном бреду. Он рассказывает Баки о школе, о жестоких драках и разбитых в кровь кулаках, о юношеской поре, когда его телу вдруг вздумалось вырасти ввысь и вширь, об армии, куда он пошел, после смерти матери: скорее от безысходности и невозможности вытерпеть одиночество, нежели ради высокой идеи. О страшной ране, полученной в одном из сражений. Он вспоминает тряские носилки, голос сержанта: «Оставьте его, он уже не жилец!», изжелта-бледное лицо врача, склонившегося над ним, укус и покой. Без боли, без страданий. - Я стал тем, кем стал. Бессмертный, вампир, Дракула. Ты же так меня дразнишь, Джеймс? – Стив будто ждет отклика, но Баки по-прежнему нем. «Что, если не сработает, Стиви? Стиви? Стив?». Роджерс шумно выдыхает, массирует виски, прогоняя мрачные непрошенные мысли. - Я впервые обратил человека в 1843. Его звали Говард и он был офицером Королевского военно-морского флота. Он получил травму позвоночника, когда корабль, на котором он служил, возвращался из северной экспедиции домой. Я тогда работал в госпитале, помогал на ночных сменах, а Говард парализованный умирал от воспаления легких. На таких безнадежных пациентов у врачей и медсестер обычно не хватало рук. Я навсегда запомнил смрад, царивший в палате смертников: запах грязных мужских тел, нечистот и лекарств. А еще плавящегося воска лицемерных церковных свечей. Скелет, обтянутый кожей, с глазами, горящими желанием жить, – вот каким был Говард. Тогда я еще толком не знал, что нужно делать, меня вели инстинкты: выпить кровь, заменить ее своей и ждать – вот все, что я мог. Говард стал моим преданным другом больше чем на тридцать лет, а потом я отпустил его. Ему всегда было мало… - Стиву трудно продолжать. Он нервно покусывает нижнюю губу, по-детски теребит край футболки. Потом порывисто поднимается, идет в ванную и возвращается с влажным полотенцем. Почему-то именно сейчас становится жизненно необходимым вытереть запекшуюся кровь с лица Баки. Он нежно проводит мокрой тканью по темным полосам на щеках, тщательно оттирает корочку с губ, словно мантру повторяя про себя «Давай, ну давай же, просыпайся!». «Что если я не смогу воскреснуть? Стив?». Наконец, Стив откладывает полотенце в сторону, и сам ложится рядом с Джеймсом, утыкаясь лбом в застывшее ледяное плечо. - Он всегда хотел большего. Больше, чем жизнь. Больше, чем бессмертие. И всего этого оказалось чересчур. Говард сошел с ума, превратившись в легенду преступного мира Лондона - в Джека Потрошителя. До сих пор я не могу представить, что творилось у него в голове, когда он как безумный мясник разделывал тех бедных женщин. Я убил его, и он навсегда остался первым для меня: мой первый обращенный, мой первый приговоренный. Руки Баки расслабленно вытянуты вдоль тела вверх ладонями, рот беспомощно приоткрыт, под глазами на снеговом лице чернеют глубокие тени. Стив отводит взгляд, стараясь не думать, что будет с ним самим если… «Стиви, что если я не смогу?..». - С Пегги, своей второй обращенной, я встретился в Париже. Я позволил себе надеяться, что все будет по-другому. Знаешь, женщины для меня всегда были загадкой – начиная с моей матери, настолько сильной, самоотверженной и одновременно любящей и жертвенной, и заканчивая прекрасной мисс Маргарет Картер. Стойкий оловянный солдатик – вот как я ее всегда себе представлял: затянутая в военную форму, не позволявшая себе ни единой слабости. Я любил ее, Джеймс, я правда любил ее. Тогда я невольно оказался в эпицентре Второй мировой войны, пусть и как работник штаба. Это было страшно, куда страшнее, чем когда я умер. Вокруг наших палаток люди гибли сотнями, а мы корпели над картами, пытаясь разгадать планы врага. На той войне выживать любыми способами пытались не только люди, но и нелюди. Я встречал вампиров, выпивавших раненых солдат досуха. И убивал их без жалости. Это самое малое, что я мог сделать. Это было справедливо по отношению к человечеству. Да-да, уж ты бы с удовольствием посмеялся над этими пафосными речами! – Стив заставляет себя не смотреть на Джеймса, вспоминая присказку про закипающий чайник. Не проверяй, просто подожди еще немного. «Что, если я… Стиви!». - Той ночью я вышел из штабной палатки далеко заполночь. Странно, как запоминаются мелкие детали: я помню черное небо, усыпанное звездами, тонкий серпик луны. Я вдыхал морозный воздух, наполненный дымом и кровью, когда вдруг почуял ее. Чем ближе я подходил к тому окопу, тем сильнее, слаще пахло. Невольно мои клыки вытягивались во рту. Но то, что я увидел, повергло меня в шок: на земле в грязи с разорванным горлом лежала Пегги. Она была едва жива – я почти не слышал ее сердца. Какой-то подонок выпил ее почти до дна и бросил умирать! Я не мог поступить иначе, я не спрашивал ее согласия – времени не было. Я… Мне пришлось подарить ей вечность, потому что Пегги была одной из немногих, кто действительно заслуживал жить! – по лицу Стива скользят кровавые слезы, ведь он знает, как закончится эта история. Хорошо, что Баки еще спит и не видит его слабость. - Какое-то время все шло неплохо. Война закончилась, мы с Пегги уехали в Америку и обосновались в Бостоне. Я купил уютный дом на тихой улочке, мы пытались жить как обычные люди: знакомились с соседями, завели собаку, ходили в кино на ночные сеансы, ездили на музыкальные фестивали. Боже, каким слепцом я тогда был. Я думал, я верил, что все теперь непременно будет хорошо. Но Пегс… Вся эта мишура, вся искусственность нашей с ней жизни – это было не по ней. Внутри нее всегда горел огонь, от которого остались только замерзшие угольки вынужденного бессмертия. Я совершил ошибку, обратив ее в том грязном окопе, и понял это слишком поздно. День, когда вся случилось, был жарким. Солнце чувствовалось в нашей спальне даже сквозь плотные шторы. В такие дни мы с Пегс обычно отдыхали в подвале, где я оборудовал уютный уголок. Я спал, хотя должен был бодрствовать, должен был остановить ее! – голос Стива срывается, но он заставляет себя продолжать. Ему все труднее бороться со страхом тишины, пока Баки остается безмолвным, безучастным, мертвым! - Она ускользнула от меня, как вода сквозь пальцы. На лестнице в дом была одна безбожно скрипевшая ступенька, но и та смолчала. Я до сих пор думаю, было ли ей страшно, было ли ей больно, моей Пегги? Я проснулся от звуков сирены пожарной машины и трусливо прятался внизу до самой ночи, не понимая, что происходит, а когда смог выйти, то нашел на заднем дворе лишь выгоревшую дочерна мокрую траву. Я похоронил все, что осталось от Маргарет, в роскошном гробу светлого дерева, обитом белым шелком, и продал дом за бесценок, лишь бы поскорее избавиться от него. После всего, я долго колесил по штатам, не решаясь хоть где-то задержаться надолго. А спустя несколько месяцев, перечитывая одну из своих любимых книг в номере дешевого мотеля где-то на границе Юты и Аризоны, я нашел ее прощальное письмо. Она не винила меня ни в чем, лишь благодарила за прекрасную жизнь, которую я ей подарил. Тогда в самые тяжелые для меня годы работа стала моим спасением. С военных времен я убивал обезумевших чудовищ, и продолжил делать это и в мирное время. Сейчас ко мне обращаются представители разных видов, когда смерть становится единственным выходом. Не подумай, я не хладнокровный убийца, нет. Я не получаю удовольствие, уничтожая монстров. Просто мне невыносима мысль, что невинные люди страдают и погибают от их рук! Если бы ты только видел… - Стиви! – услышав хриплый голос, прорезавший тишину, Роджерс вскидывается, словно большой пес, завидевший хозяина. Баки смотрит на него, и в его глазах алеют шальные искры. – Поменьше пафоса, ты ж все-таки не президентскую речь произносишь! - Ну ты нахал! – рявкает Стив, но на губах цветет улыбка. – Почему так долго не возвращался? - Я шел на твой голос, Стиви, и хотел дослушать сказку до конца. – Джеймс садится на постели, недоверчиво прислушиваясь к ощущениям собственного тела: нет ни холода, ни боли. Он испытующе смотрит, как сгибаются-разгибаются пальцы на руках, поворачивает голову из стороны в сторону, шумно втягивает носом воздух, и наблюдающий за этим Стив прыскает, не сдержавшись. Он хочет коснуться Баки, ощутить ладонью прохладу и гладкость безупречной кожи, но не смеет мешать ему в знакомстве с новым собой. - Ты голоден? – наконец спрашивает Роджерс и подает новорожденному вампиру Джеймсу Бьюкенену Барнсу пакет донорской крови.