Спасите наши души, или фирменный почерк дьявола

Вот — мысли, что ты не схоронишь; Виденья, что ты не прогонишь Из духа своего вовек, Что не спадут, как воды рек. (Э. А. По)

      Гостиная тонула в темноте.       Утонченные белые руки, рисующиеся из чёрного кружева на рукавах платья, отыскали спички на полке шкафа в тёмной гостевой зале. Стрелки на циферблате старинных часов наматывали минуты позднего ночного времени. Разжигать камин у Агнессы не было никакого желания, темноту она решила прогнать зажжёнными свечами, расставленными по комнате. Свет первой пролил ясность на книжные полки и антресоль. Вторая свеча ожила и разместились на резном узорном столе и создавала посреди помещения купол блеклого сияния, позволяющего заметить мягкую, похожую на багряный бархат, обивку дивана, его фигурные ножки. Причудливые статуэтки на столе составляли занятную композицию и отбрасывали на стены длинные острые тени.       «Тень — та, что вечно за спиной», — размышления Никольской звучат как чёртов приговор. «Всякий раз, когда остаюсь в глубокой тишине окружающей темноты, из сознания пробираются мысли совсем иного рода. Навязчивых рой множества догадок и неоднозначных вещей, которые проявляют свою ужасную истязающую способность преследовать целый день, а ночью, и того хуже, — они становятся громче; и даже во сне, где, казалось бы, можно убежать от себя самого — они кричат. Они кричат и разъедают дыру в области души, дыру такую огромную, размером с бога.»       Но сейчас мысли, эти блуждающие корабли сознания, несколько изменили курс. Из глубины памяти произрос, будто цветок из маленького зёрнышка, чудный недавний сон. Отчётливо помнится дождь в саду, капли размером с горошину, большие светлые окна и длинные белые коридоры, от которых в душе до сих пор теплится ощущение силы. В этом сне она спасла жизнь какой-то девочке. В следующее мгновение призрачный образ некого доктора с именем на букву В быстро возник и померк в голове, блеснул, словно бабочка, не более того. Это место, эти люди из сна, приносящие ощущения тепла и силы, и которые никаким образом не могли найти своего отражения в окружающей действительности, нарисовали изумлённую улыбку на её лице.       Несмелым движением руки, грациозно лавирующей в темноте, она подносит огонёк к третьей свече, как вдруг тишину нарушают слова. Они так и не позволили зажечь последнюю свечу, сияние которой раскрыло бы тайну личности обладателя голоса. — Скажи мне, насколько сильно ты её любишь?       Агнесса содрогнулась всем телом и шагнула назад, едва не бросив горящую спичку на пол. Наконец она быстро дунула на неё, предотвращая прикосновения огненного языка к своей руке, и ещё некоторое время нервно кратко взмахивала нею, рассеивая лёгкую дымку. — Как же ты мне надоел, — произнесла она и безчувственно опустилась на диван. Его вопрос касался Ребекки. «Однажды кто-то потревожит меня в темноте» — так говорила она подруге. Этот мужской голос она уже слышала однажды и узнала бы среди целого хора неизвестных тембров. И сейчас, без сомнений, она знала, кто перед ней находится. — Зачем ты здесь, тёмный дух? — Спеть тебе deadly lullaby, душа моя. Ты что, не знаешь, если всю жизнь взывать к потустороннему и играть с нечистой силой, не нужно удивляться, когда однажды она потревожит тебя в темноте.       Агнесса лишь закатила глаза. Не получив от хозяйки жилища ожидаемой забавляющей реакции, гость продолжил: — Теперь уж не злись. Тем более, что время на не твоей стороне. Тик-так, Никольская, тик-так, — старинные часы, которые четверть века оставались неприкосновенными на поверхности шкафа, теперь разбиты вдребезги.       Она измерила темноту долгим взглядом. И все-таки можно было понять, что это эфемерное создание обладало приличным костюмом, лакированными туфлями и тростью, которой он играл в руках и на нервах Никольской. — Не твоя это душа, и никогда твоей не будет. А всяческие запугивания ты свои брось. Дела идут как никогда хорошо, Тёмный.       Оправив накидку, она подошла к шкафу с зеркальными вставками. Дверца чуть скрипнула, отражая часть комнаты во мраке. Темнота рассеялась, показывая злую ухмылку гостя. Теперь Агнесса заметила, что он что-то шепчет. Едва уловимое движение его губ в блеклом пространстве вполне могло просто причудиться, сказала она себе. Бокал наполнился красным вином, благоухающим изумительным ароматом спелой вишни с терпкими нотками миндаля.       Демон ёрзал на кресле, изменив позу, поддерживая голову костлявой рукой за подбородок: — Ну-ка, похвастайся, насколько вы теперь с Красовским стали близки? Сколько ещё ему понадобиться времени, чтобы узнать твой секретик?       Сияние свечей лишь частично падало на тёмное платье, контуры лица то выплывали из мрака, то в нём потопали. Она сомкнула глаза. Вместе с беспредельным отчаянием, заключенным в высокую тоску, которая уже не помещалась в её душу, Никольская лёгким пёрышком мифической птицы вальсирует с бокалом вина, изливая строки своим сломленным голосом:

«In the land of Gods and Monsters l was an angel. No one gonna take my soul away»*

— Сущий Змей. Полагаю, ты это уже поняла.       Демон был не в силах оторвать взгляд от дивного танца этой души, обладателем которой так скоро он станет, от её утомлённого скольжения по пространству, пребывающую в пугающем мрачном помешательстве. Эта молочно-белая душа находиться в двух шагах от преисподней. По истине, это была одна из тех душ, которую жаждут всё демоны с особым исступлённым трепетом. — Ты неприлично долго задержалась в этом захолустье, ты так не считаешь? Тебе самой-то не осточёртело это всё? Как же твоя лаборатория, неужели тебя не одолевает волнение по поводу её разоблачения, пока ты отсутствуешь? Или же ты, — тёмный вдруг громко хлопнул по колену, — ах, милая Агнесса, только не говори, что ты решила здесь скрыться! Нет-нет-нет, такого уговора у нас не было, ты же знаешь условия сделки. Не выйдет — ОН везде тебя найдёт. Скрываться за тридевять земель от родного города — пустое дело.       Оцепенев посреди комнаты, Никольская изо всех сил пыталась закрыть уши руками. У таинственного гостя из общества Тёмной Аристократии была чудная особенность — он мог позволить себе говорить полутоном, или шёпотом, мог едва шевелить губами, но Никольская слышала звучание едкого демонического тембра со всех сторон. Да что там вокруг, даже внутри себя она слышала его речи. Дуновение ветра, от которого вмиг погасли все свечи, заставило её раскрыть глаза и, о боги, — между их лицами каких-то несколько сантиметров, и в тоже время, перед ней будто бы никого — тьма, и больше ничего. — Я нашепчу Красовскому любые способы вернуть тебя в город, и лучше тебе поскорее это сделать самой, пока моя рука не коснулась актрисы Базейлиан. — Это же все из-за тебя! — взорвалась рыданиями Агнесса, — ты вложил в разум Красовского это роковое влечение, внушил ему преследовать меня. Ты все подстроил! — Тише-тише. По поводу господина Красовского и ваших лабораторных дел: могу вас заверить, что его горячий интерес к вашей персоне — полностью его инициатива. Не повезло вам, красавица, проигрываете вы эту «партию в шахматы».       Он звучал фоном, покровительственным, надменным, колким, искушающим и манящим одновременно. Он смотрел ей в глаза и видел душу. Не видел, а внимательно, предвкушая, рассматривал, именно, оценивал и изучал, как скрупулезный покупатель во время торговли.       Никольская не выдержала, от этого взгляда ей захотелось плакать. Было несколько вещей, которые она не могла терпеть, и прямой пронзительный долгий взгляд был одной из таких вещей. Она находила его крайне мучительным.       Демон играет с её слабостями, ему уже давно известны все сокровенные уголки её души, осталось надавить на нужную клавишу её эмоционального состояния.       Агнесса неторопливо шагает назад, опасаясь нападения, смерти, конца света, или чёрт знает чего ещё. — Гори же ты в аду. — Она нащупала позади себя ручку и вылетела прочь из помещения.       Переступив порог, чувство равновесия вдруг предательски покинуло её. Соседней комнаты там не оказалось. Там не оказалось решительно ничего. Из-за непредсказуемого отсутствия какой-либо точки опоры она пошатнулась и сорвалась вниз. Падение завершилось так же внезапно, как и началось. Она даже не успела закричать перед тем, как окунулась в черную жидкость — в эту чёрную квинтэссенцию печальной тревоги, выплыть из которой не представлялось возможным.       Единственное, что осязается — это смерть и необратимость времени, необратимость событий, которые так неумолимо тянут её ко дну, превращая рассудок в безумие, отнимая мгновения жизни. Время уходило в вечность каждую секунду до тех пор, пока лицо девушки не исчезло в этой чёрной воде.

***

      Кошмарное сновидение оставило неприятный осадок. Раскрыв глаза, Агнесса тут же попыталась воспроизвести его в голове. Вспоминать кошмары — точно собирать осколки разбитого зеркала. Они острые, и в них видишь своё отражение.       Новый день оказался тёплым и солнечным. Агнесса привела себя в порядок, прошлась гребешком по длинным чёрным волосам, накидка обняла её за плечи и спрятала кончики волос, теперь массив густых черных волос напоминает парус, контролируемый изменчивыми дуновениями ветра.       Холл на первом этаже встретил её пустым и тихим. Немного погодя в проходе правого крыла показалась Мария Ивановна с подносом в руках, нагромождённым всяческими медикаментами. Увидев Никольскую, она почему-то прошлась по ней изумлённым взглядом, брошенным через стёклышки очков: — Утро доброе.       Агнесса кивнула: — Хотела узнать, не видели ли вы доктора, но, думаю, его по-прежнему нет, поэтому я думаю его навестить. — Доктор Эдельштейн рано утром обошёл больных, дал нам некоторые указания по поводу лечения и проверил отчёты. Сегодня большого наплыва пациентов нет, поэтому сейчас он проводит время на свежем воздухе. — О, неужели? — Да-да-да, — лепетала она, а затем перешла на шёпот, — я же говорила, периоды его изоляции имеют свойство заканчиваться. Благо, вроде бы все хорошо.       Вспыхнувшее радостью лицо Марии Ивановны пыталось прочитать эмоции своей собеседницы. Никольская нервно сминала в руках повязку для волос, перебирала вшитые чёрные бусинки, устремив взгляд в окно. — Вы знаете, где именно он проводит время? — Конечно. Как выйдете с парадного входа, слева увидите аллею. Когда её пересечёте, ступайте по узкой тропе до тех пор, пока его не увидите. — Хорошо, — задумчиво протянула Агнесса. — Как на счёт завтрака? Сегодня в столовой подают смачную кашу. — Прошу прощения, мне нужно идти, — быстро произнесла Агнесса и исчезла за парадной дверью.       Изумлённая некоторой пренебрежительностью, фельдшер деловито поправила очки и выкинула себе под нос: — Какие же они нелюдимые с Эдельштейном на пару.

***

      Пока Агнесса шагала по каменной кладке аллеи, мерцание солнца отражалось в лужах вокруг и слепило глаза. Что-то напомнило ей о сне. Воспоминание о нём в долю секунды выбило весь воздух из лёгких, ибо привидевшийся Тёмный ни на секунду не позволял усомниться в своей реалистичности. Чувствует её сердце, что не просто так Тёмный нанёс ей визит, и слова, касающиеся Ребекки, волновали её больше всего в этой ситуации. Пусть Агнесса, пропащая душа, за все ответит сама, пусть поймёт, насколько пренебрежительным было её поведение, её мышление, которое громким объявлением буквально гласило «Продам душу. Торг уместен». Никольская верит, что Ребекка единственный человек, которому суждено выйти сухой из этой чёрной воды. Для этого Агнесса готова сделать все на свете.       Лес, в который ведёт указанная ей тропа, не так прост, каким он предстаёт в глазах на первый взгляд. Лишь коренным жителям этого маленького городка известно, что в южной части высокие раскинувшиеся ветви тополей, каштанов и дубов скрывают своей листвой обширную открытую местность, которую занимает старое кладбище.       Место вечного упокоения в объятиях бесконечной тишины. Будто все здесь спит, будто что-то незримое огромное и пугающее летает над вечно спящими. Рассеивая песчинки сна, оно желает, чтобы все гости его печальной обители погрузились в забвение.       Облокотившись спиной об толстый ствол старого дуба, окружённый сонмом забытых могил, Виктор, такой тихий и кроткий, сидел у изголовья неизвестного надгробия. Эта могила отличалась от других тем, что была не такой старой. Сорняки соседствующих захоронений разрослись, своей колючей полусухой массой прикрывая таблички с именами и датами. Могила — сколько же скрытой тревоги заключено в это слово.       Заметив Виктора, устремившего к небу свои васильковые очи, Агнесса подвергла сомнению уместность своего присутствия. Но Виктор, провожая взглядом летящую мимо птицу, взглянул вправо и заметил Никольскую.       Сколько он уже здесь сидит?       Стараясь не потерять очертания улыбки, он поднялся на ноги. Тогда Агнесса приблизилась, стараясь не принимать во внимание окружающие надгробия. — Сегодня на удивление прелестный день. Вам так не кажется? — Доброе утро. — Однако я вижу, вы мрачны. У вас все хорошо?       Пожав плечами, Агнесса ответила, что, при всем прочем, это не она проводит свой досуг в подобном скорбном месте, на что Виктор усмехнулся шире, опустив глаза. — Операций сегодня никаких не предстоит, выкроилась минутка на отдых, решил её скоротать на свежем воздухе. Должен признаться, я счастлив, что вы присоединились. — Отдых мне уже давно не известен. Как мне кажется, его в моей жизни вообще нет. Все времяпровождение было и будет распределено для каких-нибудь дел: для работы, науки, множества сложных расчётов, познания законов внутренних метаморфоз человека. — Вы совершенно в этом правы. На самом деле, так и должно происходить, ибо все знают, что праздный ум — мастерская дьявола. Виктор заметил, как её лицо ещё больше омрачилось. Разве это была праздность, когда она годами страдала над алхимическими рукописями, разве это «праздность» привела её к сложившейся ситуации, которая захлопнулась теперь как капкан? Но сейчас ей важно было понять для себя другое. — Думаете, он существует?       Доктор хмыкнул, на мгновение бросив взгляд куда-то в сторону, а после, медленно, будто сопровождая полёт своей ускользающей мысли, перевёл его на собеседницу. — А были бы разговоры, если бы чего-то не существовало? Нарекая именами явления или предметы, мы обрекаем это на существование. И, прежде всего, у себя в голове.       Агнесса и Виктор немного помолчали. Она — разбирая по кирпичикам ответ доктора, он — старательно подавляя внутреннее беспокойство, которое выдавал его тяжёлый вздох. Пронзаемый невидимыми спицами, он нервно переставлял ноги, притаптывая рыхлую землю. — Я здесь не просто так, — резко выкинул доктор. — Что вы имеете в виду? — Агнесса, я знаю, что вы с Ребеккой пребываете в лучших отношениях уже очень долгое время. У неё есть способность, чудесная способность, известная мне ещё с нашего раннего детства — она умеет выбирать себе окружение. Если её окружают определённые лица и она им рада, я могу быть в них уверен. Мне очень дорога моя сестра, и её мнение, соответственно, тоже. Сейчас я вижу, что должен открыться. Я не буду бежать только от твоих осуждающих глаз.       Агнесса вонзила в Виктора непонимающий взгляд. — О, боги, Виктор, за что мне тебя осуждать?       Доктор сделал благодарный кивок головой и вздохнул: — Зачастую именно трагические события показывают, кем мы на самом деле являемся, кто прячется среди пестрых костюмов вездесущего карнавала лжи и лицемерия. Я уверен, это показало и мою суть. Если у тебя все ещё будет присутствовать желание общаться со мной, выслушай одну мою историю, она послужит ответом на все возникающие вопросы.       Он сделал пару шагов в сторону ближайшего надгробия. — В дальнейшем общении со мной ты должна знать одну вещь, — Виктор Эдельштейн посмотрел на надгробие той самой «молодой» могилы, украшенной свежими пёстрыми соцветиями, собранными в букет, — Агнесса, я убил человека. Посмотри, мои глаза — это мерцающие льдины настоящего душегуба. Прежде всего, я убийца. И это единственная вещь, по которой стоит судить обо мне.       Вина невидимым грузом повисла на его шее, обвивая удушающими верёвками, и если бы только сейчас он был на плаву, то камнем бы пошёл ко дну.       В данный момент Агнесса хотела, чтобы этого дня никогда не существовало. — Жизнь как хрупкая птичка, доктор Никольская, — он коротко взглянул в её распахнувшиеся глаза, в которых начинался шторм, — отнюдь не крепость, и, тем более, не скала. Это хрупкое творение, иногда с легкостью уничтожаемое обыкновенной человеческой глупостью, безрассудством и легкомыслием. Сейчас я вижу, что судьба ниспосылает мне спасение, воплощенное в тёплой заботе моей сестры и ваших нежных руках. Это говорит мне, что я должен открыться. Теперь, для моего нормального существования, именно существования, ибо жизнью это назвать у меня язык не поворачивается, я должен кому-то рассказать об этих событиях. Но, присутствует ли у меня желание существовать далее, это другой вопрос. Желания дышать и мыслить у меня отсутствовали уже долгие годы, с того самого момента, как.       Тишина.       Виктор не мог этого произнести, лишь потёр глаза, опустившись на землю.       Никольская присела напротив, положив руку на колено: — Я тебя внимательно слушаю, — расположительно произнесла глубоким голосом, чтобы помочь ему собраться с мыслями, словами и воспоминаниями. — Я стал существом, не заслуживающим жизни, ни единого прекрасного его проявления, мои глаза больше этого не достойны. Ибо. сможешь ли ты вообразить себе, чтобы я беззаботно и радостно коротал дни, пока погибшая по моей вине душа растерянно ищет приют на небесах; чтобы я жил и радовался, пока это тело лежит в земле из-за меня? Нет. Я стал мёртв с того самого момента, мой след потерян на этой земле.       Но, не чудесным ли провидением оказалось ваше появление в этих богом забытых краях? — он взял её руку, нежно проводя большим пальцем по косточкам.— В тот момент, когда вашими устами было произнесено слово «морфий», я впал в размышления. Быть может если высшие силы обращают свои благодатные лучи на мои кровавые руки, на моё проклятое чело, быть может, моя жизнь ещё чего-то стоит. — Что, если тебе попробовать побороться за неё?

***

      В свои двадцать четыре, я, получивший диплом в медицинском университете и квалификацию доктора, мечтал только о двух вещах — остаться психически здоровым работоспособным человеком и иметь возможность выезжать в крупные города, особенно в столицу. Пускай вся широта центральных улиц там извечно заполнена потоком людей; высокие архитектурные творения, вмещающие в свои холодные стены жизни сотен людей, смотрят на своих существователей свысока и уничижают своим величием, — там мне было бы уютнее всего, там я мог бы чувствовать себя в безопасности.       Прошло всего две недели с момента моего последнего пребывания в стенах родного университета, когда своевольные прыткие руки фатума в белых перчатках отправили меня в глухую деревушку с назойливым названием Чубинцы, и посадили в скрипучее кресло главного врача.       Это был кабинет, где застывший в воздухе запах прежнего обывателя Габриэла Э. ещё не оставил помещение. И на этого Габриэла Э. прежний медперсонал готов был молиться. Дело в том, что не так давно он покинул этот свет, после чего появилась «привлекательная» вакансия для молодых, едва окончивших учёбу, врачей.       Но, представьте себе, когда двадцатичетырёхлетний парень с растерянными глазами за круглыми стеклами изношенных очков, весь укутанный в шубу с топырящимся воротником, прикрывавшим половину лица, предстал перед ними на крыльце лечебницы и неуклюже силился затащить на ступеньки громадный чемодан, Марию Ивановну проняло беспокойство, которое она мудро решила не показывать.       Фельдшер только хлопнула в ладоши и воскликнула: — Выдалось же вам в такую ненастную погоду ехать, будь она не ладна! Бросьте чемодан и скорее заходите, сейчас Вам его принесут.       Моя верхняя одежда оказалась до такой степени заснеженной, что не сразу позволяла разглядеть, какого она цвета. Таким я вошёл в своё новое жилище.       Обернувшись к Марии Ивановне, хотел было произнести «благодарю», но голосовые связки, скованные морозным ветром, отказались это делать, и у меня получилось только нервно кивнуть в ответ.       Скажите мне, кто, окажись в чужой обстановке, не будет чувствовать себя будто не в своей тарелке, окружённый пристальным вниманием скептических глаз и диковинными условиями жизни? Верно. Я, вчерашний студент, также испытывал трудности как профессионального, так и коммуникативного характера на первых порах. Мне необходимо было немного времени, чтобы приспособиться. Затем постепенно, целенаправленно, не отступая ни на шаг от продуманного мной пути, моя фигура возвышалась в глазах у окружающего медперсонала. Многолетний опыт, мудрость и блестящую компетентность во всех медицинских делах Габриэла Э. сменила юношеская инициативность целеустремленность и удивительная хладнокровность молодого ума, в полной мере мне на тот момент присущая.

***

      Я помню детство только по отдельным ощущениям. Смутные мерцающие воспоминания с годами становились все тусклее, и сейчас они почти растеряли все своё светлое волшебство.       Просторные светлые комнаты, много гостей, отцовские книги на подоконнике, высыхающие белоснежные простыни на заднем дворе, одинокое пиано в гостиной (потому что никто из нас не умел на нем играть) были теми маленькими, но прочными кирпичиками, из которых состояла самая неприступная башня — мой родной дом. Отец с матерью под аккомпанемент виртуозной игры на пиано одной из приглашённых гостей, танцевали в светлый праздник моих именин, или мне это приснилось? Все моё юношеское сердце было заполнено поэзией Теннисона, Мюллера, Китса. Вот те самые строки Шелли из Адонаиса, находящие отклик в моей душе по сей день:

«The soft sky smiles, —the low wind whispers near: ’Tis Adonais calls! oh, hasten thither, No more let Life divide what Death can join together»**

      Мне было шестнадцать лет, когда у старшего Эдельштейна обнаружились проблемы с лёгкими. Мы с матерью решили не медлить и тут же отправили отца за границу на лечение, после чего, болезнь, казалось, ослабла и отступила.       После этого мы прожили полной счастливой семьёй всего год.       И вот, мне семнадцать, и я до смерти теперь буду помнить тяжелые всхлипы, шумные движения его грудной клетки, надрывистый кашель, и эти жёлтые цветы в хрустальной вазе у кровати в тот вечер, когда чахотка забрала жизнь Эдгара Эдельштейна.       Теперь, с каждым днём он отдалялся от нас с матерью, подобно лодке, отплывающей в открытый океан, все дальше и дальше. Мне смутно припоминаются странные слова матери о том, что смерть впечатывается в стены дома, точно как буквы в бумагу. Она часто это повторяла. Я не смог этого понять сразу, но тревожные слова оказались первыми ласточками, предвещающими то, что дальше я буду её понимать все меньше и меньше.       К сожалению, Антуанетта не сумела совладать с трагическим событием, что обрушилось на нас, понять, что огромного гигантского кашалота океан выбросил именно на наш берег — в какой-то момент отказалась принимать мысль о том, что Эдгара нет. Напротив, этот факт вызывал у неё глубокое изумление, и в глазах у неё читалось «какие же вы все дураки». Затем она поставила портрет молодого отца в рамке на стол и говорила с ним. Временами Антуанетта произносила странные фразы, не имеющие смысла. Иногда она и меня перед собой не замечала. Каждый переживает горе по своему, твердил я себе, наблюдая за матерью.       В тот день, когда возле портрета появилось круглое зеркальце на подставке, и стало его постоянным соседом, а Антуанетта яростно вспыхивала бессвязными словами и фразами, я ужасно разволновался и пригласил доктора. — Шизофрения, своего рода раскол сознания, пусковым механизмом могло послужить любое трагическое событие или тяжёлое потрясение, — констатировал доктор и дал понять, что домой она вернётся не скоро.       Теперь даже кратчайшее моё пребывание в родном доме преисполнялось разного рода терзаниями. Нервы мои доходили до предела. Я стал бояться сойти с ума. Из головы не выходили слова доктора, лечащего мою мать — «наследственная дрянь», и все мои занятия сводились к тому, что я в конечном итоге сидел и пропесочивал воспоминания своего детства — действия, разговоры, родившиеся однажды идеи — так осторожно, точно страшась обжечься, на пути поиска хотя бы одной зацепки, что могла служить подтверждением.

***

      Именно в этот период моей полной душевной опустошенности появился Роланд Прим. Это был уважаемый человек благородного происхождения, меценат, критик и могущественный покровитель деятелей изобразительного искусства. В обществе о нем отзывались в большей мере хорошо, нежели плохо, указывая на его временами излишнюю расточительность, пренебрежительность к своим немногочисленным, но внушительным доходам. Однако едва ли это можно было назвать недостатком в наше время, по крайней мере, светское общество не считает его таковым, оно скорее заострило бы свое лучезарное внимание на скупости, которое уж точно не имело никакого отношения к Роланду.       Господин Прим был хорошим приятелем старшего Эдельштейна, с которым он поддерживал прекрасные дружеские отношения уже четверть века, и тогда, перечитывая письмо, чувствовал себя раздавленным кошмарным известием.       Точно обладая неравнодушной преданной душой, полной добродетелей, он не мог допустить отроку своего близкого покойного приятеля блуждать в тумане лабиринтов суровой жизни за стенами отчего дома Эдельштейнов.       Ему было далеко за сорок, но ничто во внешности не выдавало его возраста, кроме разве что проседи в кудрявых золотистых волосах и нескольких аккуратных линий морщин во внутреннем уголке глаз. Мужчина средней полноты высоким ростом также не отличался. Где бы он ни появлялся, на нем всегда был его нарядный костюм, что создавало красивую иллюзию виновника какого-нибудь торжества, сбежавшего с праздничного события, пока у него была такая возможность.

***

— Только выбираться вам надобно из этого захолустья, тут таланты гибнут, — заклинал он меня покинуть эту мёртвую точку на географической карте, под названием Чубинцы.       Роланд относился к тому типу людей, которые не нуждаются в лишнем приглашении для того, чтобы провести вечер-второй под крышей вашего дома, и которые о себе рассказывают с удовольствием. Меня никаким образом не смущало его очередное присутствие, не сковывало, и ни разу не приносило какого-либо внутреннего дискомфорта. Совсем наоборот! Как же я любил, когда его звонкий голос раздавался в гостиной комнате, обставленной мягкой мебелью, и с горячительным напитком в бокале он тонул в кресле перед камином. Роланд с неподдельным интересом расспрашивал меня о том, о сём, и, после нескольких глотков, заводил разговор об искусстве. Речь чаще всего шла о картинах, которые презентовались на самой большой и самой грандиозной столичной выставке за последние 5 лет, организатором которой являлся он.       Сейчас я только начинаю осознавать, как времена моего безрадостного юношества (это было лет 8 назад) скрашивало его присутствие. Он был одно светлое вдохновение, благоухающий летним ветром в вечернюю пору, ароматом вишни, клубники и летних цветов. Ещё в юности я выбрал медицину будущей профессией и корпел над учебниками анатомии и физиологии. Тогда его часто встречала моя любящая и изумлённая улыбка, когда он появлялся в комнате и, вдруг, вскружившись, проплывал мимо меня, заваленного книгами, каким-то светлым праздником. Он всё напевал замысловатые слова неизвестной мне песни, но хорошо знакомой ему. Он, наверное, и родился под эту песню, с насмешкой думал я.

«Strawberries, cherries and an angel's kiss in spring My summer wine is really made from all these things..»***

      Он очень любил свою работу. Нет, вы не поняли, он действительно обожал её. А это значит, что художественный салон с многочисленными творениями знакомых художников он покидал ужасно неохотно, но мысль о том, что уже утром он вновь будет блуждать среди картин и вести беседу с очередным мастером кисти, делала его радостным.       И вот он, преисполненный эстетическим восторгом, с взбудораженным сознанием от созерцания прекрасных работ художников, повествует мне о прошедшем дне в вечерней гостиной. Я бы нисколько не преувеличил, если бы сказал, что он может описать каждый мазок на картинах его коллекции.       Представ перед миром человеком с тонкой душевной организацией, он по праву может считаться истинным ценителем произведений изобразительного искусства. Судьба сделала его владельцем выставки «De-Rocco». У тонко чувствующей души есть обратная сторона медали — она в редких случаях способна справиться с роковыми поворотами судьбы, со злобой инакомыслящего окружения. Такая душа точно крылья бабочки, утончённые, хрупкие, почти неприкосновенные. — Созерцание того, как на полотне сочетаются оттенки краски, грозится заменить молитву в месте её пробуждения, где хаос приобретает крупицы последовательности, а mors gradibus приносит дыхание жизни. Созидай, читай художественную литературу, интересуйся живописью, наслаждайся музыкой, восхищайся поэзией, упивайся величием архитектуры, одним словом — люби искусство, мальчик мой, будь искусством! И чего бы ужасного, тёмного, скорбного когда-нибудь не произошло, каким бы способом жизнь ни пыталась очернить твою душу, продолжай заниматься своим делом — помни, святым шедевры не под силу.       Я видел его всевозможные оттенки настроения. Однако в последнее время стал невольно замечать, что среди их богатого спектра имели место состояния несколько иного рода. Кратко говоря, Роланд Прим имел склонность впадать в невротические состояния, произрастающие на субстрате продолжительных стрессовых и конфликтных ситуаций. В подобных состояниях таким, как Роланд Прим, свойственна переоценка недавно испытанных страхов, переживаний, ощущений. Навязчивые мысли, действия, необоснованный страх угрозы для здоровья и даже жизни, избегание мест возникновения неприятных впечатлений цепляются один за другой и соединяются в замкнутую цепь. — Нет, я больше не пойду в студию, — категорично констатировал он однажды, — и никто не сможет уговорить меня туда вернуться.       Я провёл его взглядом, которым родитель глядит на несмышлённое дитя, — до того абсурдными и невозможными были его слова. Студия не могла существовать без руководителя, договорённости о выставке со многими художниками уже были заключены, взять и закрыться в один прекрасный день ей попросту было невозможно.       Смерть одного дорогого ему бедняги-художника, шедеврам которого предоставлена отдельная секция в городской галерее, занимающего почётное место среди картин из коллекции господина Прима, и почти 5 лет сопротивляющийся оковам неизлечимой болезни, нанесла отпечаток на ментальное здоровье владельца выставки художественного искусства.       Господин Прим по своему естеству был охотник до светских разговоров, но общество этого художника предпочитал всем остальным. Он видел, как трепетно создаются его картины, как лёгким движением кисти преисполняются духом портреты, как на пустом холсте по его собственным законам даёт себе волю буйство красок. Я не могу сказать, какие отношения связывали Прима с итальянским художником, как часто общались и насколько близки они были, помимо того, что уже сказал ранее. Однако же, Вам наверняка случалось наблюдать, как увядает цветок? Как уходящие дни, словно просчитанными порциями, забирают жизнь некогда свежего прекрасного цветка?

***

      Всё началось с того, что однажды он приехал к нам раньше обычного. Лишь немногие вещи были достойны того, чтобы Прим позволил себе отлучаться от работы в их пользу. Одной из таких вещей стало его здоровье.       Когда он сел в кресло, а я занял рабочий стол, между нами стал разворачиваться обыкновенный разговор, какой происходит у доктора с пациентом. Все показатели его физиологического состояния оказались в норме. Прим главным образом жаловался на быструю утомляемость, сопутствующую ему везде слабость в мышцах и «странное ощущение, которого я у себя ранее не замечал». Дальнейшие распросы о природе этого самого «ощущения», месте его зарождения, и как оно себя проявляет, не раздобыли никакой полезной информации от больного. Я выписал ему успокаивающий препарат с экстрактом мяты и эфиром валерианы и порекомендовал не задерживаться допоздна на работе и как-то отвлечься от.. художника.       Странное состояние быстро превратилось в болезнь и стало стремительно тащить его вниз, как по ступенькам, и каждая стремилась изменить его облик до неузнаваемости.       Через неделю его стала изводить инсомния, он впал в апатию, стал бледный — бледный, белее смерти.       В дни, когда события затянуты беспросветной мглой, время наматывается на стрелки часов быстрее прежнего. Это мешало увидеть мне, сосредоточиться на предмете должным образом. Все быстро куда-то неслись, повседневные события проходили мимо меня сценами из разнородных пьес, увлекли меня за собой, но я в потерялся в них до такой степени, что не мог выделить из них главной вещи — Прим в тяжёлом состоянии.       Теперь он не покидал свою постель. Его тело было источником холода, а мертвецки бледная кожа подтверждала малокровие. Сон начал забирать у него необыкновенно много времени. Необходимые меры с моей стороны, как врача, были приняты, но через несколько дней его пульс стал едва уловимым.       А потом, одним майским вечером, — гроза за окном, скорбно завывающий ветер так и жаждал проникнуть сквозь запертые окна, чтобы обнять Прима, и приближающиеся, предупреждающие о чем-то, раскаты грома мешали моим попыткам разобрать последние слова моего мрачного мыслителя в его изнеможённом потоке слогов и звуков. «Всё великое построено на печали»**** Следующего утра Роланд Прим уже не увидел.

***

      Душа плачет. На траурной церемонии, состоявшейся к всеобщему удивлению в Чубинцах, среди прочих малоизвестных мне гостей присутствовал родной брат Роланда. Я не сразу узнал его среди разномастной толпы. Но когда в моё внимание попало дорогое твидовое пальто, тщательно прибранные назад светлые волосы, черты лица, напоминающие дорогого Роланда, но привыкшие выражать иной спектр эмоций, я без раздумий поспешил поприветствовать его. — Вот, значит, как его судьба сложилась, — подытожил Грэг, когда я рассказал ему о том периоде жизни Роланда, который брал начало с момента моего с ним знакомства; разгоряченно толковал об его участи и неоценимом вкладе в мою жизнь.       Григ поправил очки на глазах, выражающие что-то похожее на удивление, затмевающееся светлой грустью.       Роланд Прим состоял отнюдь не в лучших отношениях со своей семьёй. Возвращая память в события прошлого, болючего, но чёрт возьми, светлого, мне открылось понимание, что я ничего не знаю о Роланде Приме. Да, я волочил свою жизнь за его жизнью, что была для меня своего рода маяком после смерти отца и помешательства матери. Многими нравоучениями, наставлениями, собственными жизненными наблюдениями он успел со мной поделиться. Но. Я нисколько не осведомлён о его прошлом. Откуда он? Как складывалось его жизнь лет двадцать назад? Кто, в конце концов, его родственники, из какой он семьи?       Прошло уже много лет, в живых остался только его брат (оказывается у него есть брат) с которым уже более десяти лет они не обмолвились ни единым словом, ни единым письмом.       Пока тянулась процессия, Грэг украдкой рассказывал мне о том, как его брат отличался во взглядах со своей семьёй, неоднократно дерзил отцу, не хотел продолжать семейное дело. В конечном итоге, как только тот окончил учёбу, отец твёрдо поставил вопрос о сфере его будущей деятельности и дальнейших планах. Но, преисполненный духом юношеского максимализма, Роланд бросил их всех и уехал в столицу, променяв место в успешном прибыльным родительском бизнесе на искусство. — Тогда в детстве, помню, родители беспокоились за его здоровье. Он все твердил, что уедет куда-то, когда вырастет. Нехорошо. Ну как же он один справиться, с этими его припадками. — Какими припадками? — А вы не знаете? Вот чудак Роланд, быть может, он посчитал ненужным вспоминать припадки, случившиеся с ним в детстве. Анемичные обмороки иными словами. Однажды он нас совсем напугал, чуть мать в могилу не вогнал — он проспал 8 дней! Был до того холодный. Благо доктор обнаружил у него пульс, до того глубоко он заснул.       Вам наверняка знакомо чувство, когда вещь, сказанная кем-то между прочим, проходит мимо вас. Разум с лёгкостью впитывает её, вы могли на мгновение о чём-то задуматься, но она так же легко выскальзывает, не оставляет после себя решительно ничего. Самой потаённой скрытой части вашего сознания удаётся поймать эту «птичку» и захлопнуть в пыльном сундуке воспоминаний, оставляя вас в неведении, и все лишь для того, чтобы в самый непредсказуемый момент поддеть крючок затвора и выпустить правду наружу.       Священник что-то бормотал под мелким противным дождём, множественно крестился, потом перекрестились все остальные. Я стоял весь разбитый, изнеможённый так скоро настигнувшими событиями, и никого не замечал вокруг себя. Тем временем земля уже полностью укрыла крышку полированного коричневого гроба, под которой ещё теплится жизнь.

***

      В ночь после того, как Роланд был предан земле, я не спал. Часы показывали четверть после полуночи. Все скорбящими призраками давно разошлись опочивать. Я лежал в кровати и вяло перелистывал издание общей физиологии. Память расстилала полотно самых горьких воспоминаний. И я чувствовал, как тяжелеет в руках книга. Отбросив её, я выключил свет. Взгляд отреченно скользнул по темноте комнаты, глаза сомкнулись, и сон наконец заполнил меня.       Сон мой был беспокойный.       Я раскрыл глаза.       Возле шкафа в тревожной темноте стоит неподвижно Роланд Прим с самым траурным лицом, какое только может быть у мертвеца, и скорбно держит бокал в правой руке. И смотрит на меня с немым укором, абсолютно не двигаясь.       Я невольно вскрикнул и дернулся за светом. В следующее мгновение светом залилась абсолютно пустая комната.       И тогда ужасной, сотрясающей остатки моих воспалённых нервов, всецело поглощающей картиной предстал в голове допустимый ход событий. Никогда не забуду, как красными острыми и тонкими, как лезвие ножа, буквами была выведена на белом фоне надпись: ВДРУГ ОН БЫЛ ЖИВ?       Эти слова преследовали меня все последующее время. Они служили причиной моего помешательства, которое подтолкнуло меня к дальнейшим моим ужасным действиям.       Если бы меня спросили, куда я направляюсь из дома в ночь, я бы не остановился; если бы у меня стали спрашивать, для чего у меня в руках лопата, я бы не стал объяснять; если бы меня обнаружили ночью, вскрывающего недавнее захоронение, и арестовали за осквернение могилы, я бы послушно просидел N-ное количество дней за решёткой не сопротивляясь, но я ДОЛЖЕН убедиться, что мои руки не имеют отношения к смерти Прима. «Strawberries, cherries..» ..бордовый бархат накладок на внутренний стороне крышки гроба исступлённо изодран, костюм в области колен и локтей разорван, множественные царапины на коже рук, повреждённые ногтевые пластины кричали о том, как отчаянно похороненный заживо сражался с неминуемой смертью. Глаза опухли, теперь в них навеки погас свет, а на лице навсегда застыла маска ужаса..       Он был болен мнимой смертью. Болеть смертью.       В беспамятстве я упал на колени, согнувшись от страшной боли в области души. Множественные струйки крови под костяшками моих пальцев размазывались по траве и земле, когда я остервенело колотил ими по окружающим поверхностям не слыша своего голоса.       Начало и конец летаргического сна всегда внезапны, я представил, как Роланд просыпается в гробу. Я думал, что сойду с ума. Госпожа Смерть, какой Вы искусный мастер! Роланд Прим шёл дорогой своей судьбы, взяв вас под руку, и был жив. Затем он встретил меня, и кто бы мог подумать, что за злой рок будет ждать этого весельчака.       Прим погиб от моей руки. Мной была убита и эта «смерть».