Спасите наши души, или фирменный почерк дьявола

      История смерти Роланда Прима коснулась глубочайших струн её встревоженной души, вызывая новое, пугающее, абсолютно неопределенное чувство вековечной тоски, и плотно связала с высоким страданием души Виктора Эдельштейна.       Анна побледнела сильнее обычного, по телу пробежали мурашки. Ей вдруг стало крайне некомфортно в собственном теле, окружающая действительность приобрела тревожные и скорбные мотивы, словно изнывая под древним проклятием. Изменчивая оболочка мрачной реальности теперь сравнима с самой адовой кузней. Поистине, те редкие вещи, которые способны в подобной мере впечатлять до мозга костей твоё хрупкое естество, служат ступеньками, медленно, но верно ведущими к безумию.       Никольская и Эдельштейн молчали. Присев на скамейку у готической оградки, обросшей сорняком и засохшим кустарником полевой розы, ловили последние проблески солнца перед грозой. Вокруг ни шума — ветер утих и птицы исчезли, полностью предоставляя внимание действию трагической повести. Только гроза неподалёку бормотала все увереннее, предвещая скорую прохладу и сырость, и поторапливала их оставить обитель мертвых. — Я не вижу в этом твоей вины, Виктор, только обстоятельства, сложившиеся самым трагическим и прискорбным образом, которые только могли произойти.       Никольская выразилась спокойно, почти уверенно, но её глаза помрачнели: — Я знаю, что мои слова сейчас для тебя ничего не значат.       Доктор лишь опустил голову, уткнувшись взглядом в землю, безотчетно подтверждая предположение Никольской. — Во всем виноваты твои мысли, целый легион собрался, самых чудовищных, терзающих тебя уже очень долгое время, они вот здесь, — вытянутый палец коснулся приятной густоты волос его макушки, — если бы ты только понял, что, среди прочих, нас порой посещают мысли, не имеющие к реальности никакого отношения, ты бы основательно пересмотрел свои последние годы. Эти ужасные умозаключения, господствующие в твоей голове, обвиняющие тебя в убийстве, и ты — это две абсолютно разные инстины. Ты просто не можешь этого увидеть. Боги, как же мне помочь тебе это увидеть?..       Виктор тяжело вздохнул, мягким взглядом поощряя искреннюю попытку Анны оправдать его преступление: — Некоторые люди рождены с трагедией в крови, моя дорогая, иногда это дело наследственности. Я смирился, «и никто не виноват в том, что я, закрыв глаза, стройным шагом иду в ад…». — Послушай! — резко сжала рукав твидового бурого пиджака, требуя его обладателя прекратить нести чушь и вернуться к реальности, — у каждого в запасе есть шанс миновать врата преисподней. Он лишь один. Виктор, оглянись вокруг, в каком мире мы теперь живём? Это эпоха, когда наука всё ещё остается гонимой церковью, когда государственные указы и законы, как и важнейшие открытия медицины являются лишь игрушкой в руках правительства и высшего света; когда, в конце концов, из-за всего этого становится страшно проснуться в гробу! Уверяю тебя, что при всем ужасе ситуации подобные инциденты не столь редки, как тебе кажется. Если кто-то и виноват в этом, то точно не ты. Не мы виноваты в подобном устройстве мира, но нам в нем жить, жить! а не умирать. — Ты знаешь, я соглашусь с тобой, — он закивал, и перевел взгляд на ее лицо, — но это не отменяет того, что я дурной врач. Знаешь ли ты, дорогая Анна, знаешь, как я лечил людей то первое время, самое кошмарное время, которое мне пришлось просуществовать после его смерти? Биение сердца самый верный признак жизни. Я буквально только его и слышал, оно казалось мне громче всех сказанных ними слов. Я часто стопорился, переспрашивал снова и снова, я был крайне рассеян, нерасторопен, и в тоже время ни один симптом, ни один отклонившийся от нормы показатель не оставался без моего внимания. Однако же теперь это ровным счётом ничего не значит. Теперь это пустое. Никто никогда не узнает, что за страшная вещь сделала меня таким хорошим доктором и таким больным идеалистом.       Тусклые солнечные блики запрыгали на стеклышках очков, когда Виктор опустил взгляд на ботинки.       Никольская затаила дыхание, размазывая по щекам последние капли своей грусти. «Ты знаешь, Анна, ты знаешь, что делать», — ветер принес слова от грозовой тучи, что теперь нависла над ними страшным черным куполом.       Никольская подумала кое о чем и содрогнулась. Никогда мысль еще так не сотрясала тело на физическом уровне. В одночасье с дрожью и сильнейшим колебанием ее нервов пришел финал истории — чистейшая и праведнейшая возможность положить конец страданием и переживанием. Это была возможность переиграть самого сильного игрока в этой шахматной партии, разорвать ниточки Темного кукловода. Это показалось ей самым правильным решением всей ее жизни. — Если мои же мысли мне не подвластны, как я могу это изменить? Что мне делать?       Никольская ощутила, как в языках пламени вмиг ожила чистейшая правда. Его вопрос, поставленный так вовремя, был неоспоримым доказательством того, что решение, ожившее у нее в голове — именно то, что нужно. Возможно это является единственным путём спасения души Виктора Эдельштейна. Слишком долго она боялась, слишком часто дрожали руки, а царапины и ссадины покрывали ее белую кожу вследствие всяческих страхов и волнений. И только в самой глубине черноты ей открылось, что та самая точка, когда страх постепенно отступает и рассеивается как утренний туман, когда обретается понимание, что бояться уже нет никакого смысла, ею уже достигнута. Она перестанет печься о себе, первой строкой в письме ее собственной жизни теперь станет спасение близких. «Теперь будет то, что будет» — вскинула бровь и губы едва заметно растянулись, рисуя тень загадочной улыбки. Это был он — могущественный, никому кроме нее не подвластный, очищающий и воскрешающий огонь феникса, огонь надежды, возможность спасти хотя бы одну душу, перед тем, как Темному удастся затащить в ад её душу. Это был момент, когда маленькая искорка надежды превратилась в настоящее пламя азарта, в котором заключается ее беспечная попытка обыграть Темного, оборвать над своей головой его ниточку и перечеркнуть широкой красной линией вычурный почерк Дьявола. — Веришь ли ты в бога и дьявола? — Никогда не любил этот вопрос. Я не знаю — вот весь ответ, — равнодушно выкинул Виктор, и с присущей ему легкостью молодого фаталиста запрокинул голову, прикрыл глаза, улавливая успокаивающий голос молодой учёной, — а как на счёт тебя? — Раньше я верила. Моя душа никогда не взывала ни к одному, ни к другому. Сейчас я верую только в существование одной тени, омрачающей все вокруг, давно мне знакомой и опасной, от которой я уже довольно долгое время пытаюсь спасти свою душу. В детстве я была странной, — с улыбкой волнения начала она, — моё нутро обомлевало перед всем, что носило в себе печать тайн и темных загадок. Иными словами, то, что отпугивало большинство людей, вызывало у меня жгучий интерес и влекло к познанию; то, над чем одни недоумевали, и над чем даже размышлять страшились, мне представлялось в соблазнительно интригующем свете.       Я задумалась, если тьма так со мной откровенна, если она взывает ко мне таким странным или, вернее сказать, особенным способом, то я смогу её понять, и окрепнут узы нашей загадочной эфемерной связи. Я не могу вообразить, зачем мне это было нужно. Но я стала постигать всё новое и новое. Именно тогда, будто бы сама тьма-матушка подкинула мне никому не понятную, запретную, но чертовски интересную науку — алхимию, самое древнее и мистическое учение всех времён и народов. К моему удивлению, я постигала её законы с невероятной легкостью. Естественно, и в твоей коллекции книг нашлось место, по крайней мере, для одной, так или иначе связанной с алхимией, о достижениях Парацельса, других алхимиков? Её у тебя не может не быть, ведь она прародительница химии и фармацевтики. — Постой, — в замешательстве доктор Эдельштейн запамятовал, где у него имеется сигарета. Похлопывая по карманам, наконец достал её и закурил, — постой-постой, ты говоришь о том, что все твои научные труды направлены на постижения алхимии? Это невероятно слышать! Разве. это возможно? Сейчас? — Я не только доктор биологических наук, но также именую себя аспирантом алхимии и герметизма, все верно. Подобная формулировка может невольно внушить излишние ноты напыщенности и пафоса, но.– Анна растерянно осеклась, прежде чем с горечью подытожить, — .все это время я только бежала в объятия тьмы, теперь прекрасно это понимаю. Но знала ли я, что окажусь в месте ещё более мрачном, когда финал моей истории станет совсем близок? Спроси меня, хотела ли я этого на самом деле? — Не может быть! — Виктор был все ещё поражен речами девушки-алхимика о своем ремесле. До этих самых пор он и представить себе не мог, что мастера тайных знаний не только существовали когда-то во времени, но и продолжают научную деятельность по сей день. Изумлённо выпуская изо рта клубы дыма, он продолжил вкрадчивым прокуренным голосом: — Знаешь, мне вплоть до этого момента казалось, будто твое упоминание, то самое, об эликсире со специфическими свойствами, прошлой ночью, было обыкновенной историей, написанной в какой-то книге, одной только фантазией неизвестного сказочника. Дорогая Анна, — произнес он неуверенно, существенно снизив тон разговора, — в моем воспалённом разуме закрадывается невероятнейшее предположение.       Никольская оживилась, порхнула как птичка еще ближе к Виктору и обняла ладонями тощее измученное лицо. Это был тот самый судьбоносный и удивительный своей внутренней силой момент, когда Феникс в свободном полете расправил воспламенившиеся крылья. — Послушай меня, Виктор, сейчас отбрось все мысли, закрой на все глаза, — не отстраняясь от Никольской, Виктор потянулся за очками и снял их, сомкнув веки, — не думай ни о чем, а я. я сделаю все для того, чтобы мой шёпот был громче любых мрачных мыслей и ужасных криков в твоей голове.       Лазурные глаза, обрамлённые густой чернотой длинных ресниц теперь полны сил и уверенности, немного поблёскивали от слёз. Она прижала доктора к себе: — Если то, во что я хочу посвятить тебя сегодня ночью, сработает, наша история тоже однажды окажется в книге.

***

      Два человеческих силуэта абсолютно потусторонней наружности мелькнули под одиноким фонарём у ворот кладбища и растворились в темноте. Обеим загадочным фигурам мнилось, что чёрное-пречёрное небо отражает всю горечь человеческого бытия.       Черты первого образа едва прорисовываются в темноте, но в них точно можно узнать высокого сутуловатого мужчину, будто на его плечи был возгромажден тяжёлый груз. Черная копна волос беспорядочно торчала вверх, развивалась порывистым могильным ветром — ледяным дыханием мертвецов. Лопата в одной из рук призрачной тени до сих пор отдает болезненными воспоминаниями и заставляет душу сжаться до малюсенькой, но жутко ноющей точки. В другой руке — фонарь. Единственный источник света вырисовывает узкие тропинки между множеством неизвестных могил. Он шел в абсолютную неизвестность, и впервые он шел с предчувствием чего-то нового и невероятного.       Тонкий и аккуратный образ второго персонажа страшной сказки облаченный в чёрное платье с накидкой. Волна густых волос бережно спрятана за воротник из толстой ткани. Руки в перчатках сложены перед собой в беспокойном ожидании чего-то страшного, абсолютно необыкновенного, опасного и рискованного.       И это вовсе не ледяной ветер так холодит душу, не потустороннее карканье маленьких чёрных дьяволов на голых ветвях обращают мысли в вечность; это вовсе не тьма вокруг каменных постаментов умерших лиц, мраморных плит и деревянных крестов, возведенных над насыпью земли, заставляют все тело содрогнуться, а смутное осознание себя на кладбище. Именно смутное осознание руководило героями страшной сказки, ибо происходящее далее имело бы место скорее в жутких ночных кошмарах, а унылое скорбное место служило бы не самым удачным полотном для происходящих событий.       Пройдя немного дальше ворот, Ведьма и Гробовщик остановились. Она — облачённая в тьму и окружённая тенями далёких предков, он — в рубашке, с наспех закатанными по локоть рукавами и своей проклятой душой. Лица их были как маски из фосфора. В темноте хорошо прорисовывались черты взволнованных лиц.       Гробовщик покорно и вдумчиво следует за ведьмой по чёрной и мягкой, оплаканной дождем, земле. Ее сердце отбивает бешеный ритм, пытаясь выбраться из грудной клетки. Сегодняшнее ночное предприятие будет отличным поводом проверить действие волшебного снадобья, что томилось в позолоченном флаконе уже невыносимо длительное для нее время. Жизнь, заключённая в жидкость — так ведьма сама именовала Magnum Opus в своих записях, принадлежащих Алхимии — науке обо всем живом и сущем на земле. Она ждёт этого больше всего на свете. Положительный результат станет той самой победой, к которой она стремилась очень много лет.       — Почему мы медлим? — нарушил тишину Гробовщик, вот уже четверть часа, не сводя глаз с черной дамы, и тут же получил ответ, что они не сдвинутся с места, пока в глубокой тьме ночного неба не появится танцующая звезда.       Голоса под могильными плитами плачут в темноте и умоляют о ниточке серебряного лунного света. Они зовут их по имени, но Ведьма и Гробовщик глухи к воплям мертвецов, ведь мистерия начнется прямо сейчас. Эта ночь отмечена звездой фатума. — Кто-то похитил Луну. — Похоже, она отказалась быть сегодня свидетельницей и не хочет в этом участвовать.       Спокойную, немного меланхоличную Никольскую с ее привычной холодной и трезвой манерой логического рассуждения теперь не узнать. Станет ли она прежней после этой ночи? Волнение иссушило ее уста, и теперь Виктору кажется, будто они произносят одно из средневековых алхимических заклинаний:       «Неисчислимое количество ночей прошло в поиске заветной цели, и вот он — единственный постулат, которому я теперь следую. Ты боишься меня и того, что я смогу сотворить, но уверяю тебя, что бежать не следует. Призраки будут сопровождать нас, на время они станут немыми свидетелями нашего действа. Я буду ведущей фигурой — сейчас начнется наша маленькая страшная история». После этих слов Гробовщика бросило в дрожь. Тонкая рука Ведьмы выпрямилась, и ее палец с алым перстнем указал на сияющую пылинку во мрачном небосводе. «Вот она, Agriculus Aspergis, теперь нам ничего не угрожает» — и Ведьма уверенно шагнула во тьму.       Гробовщик следовал за ней по пятам, освещая пространство. Из тьмы являли облик мраморные углы надгробий, острые пики готических изгородей и сорняки, путающие ноги. Взгляд у черной дамы был острым, уверенным и заколдованным. Он был направлен только вперёд, будто где-то там за лабиринтом тропинок, за множеством старых и свежих захоронений, она уже видела искомый объект, поймала его взглядом и не отпускала, опасаясь потерять навсегда.       Ведьма была в нетерпении применить свое колдовство. Гробовщик же глядел немного изумлённо, попутно осматривал все вокруг и нервно крутил в руке лопату. Когда пришли, фонарь оказался у дорогого надгробия, сделанного со вкусом. «Принимайся за свою работу, могильщик», — сказала Ведьма не своим голосом. А далее только туман в сознании и лихорадочные попытки уловить осколки воспоминаний из бурлящего котла событий и мыслей.       »…очень много земли. Железная лопасть безжалостно вонзается в податливую почву, разрушая утоптанный временем горб. Она летит прочь, её количество стремительно убывает в самом центре, ограждённом невысокой зубчатой оградой. Прошло ещё немного времени — теперь отчётливо видно яму, стремящуюся вглубь. В какой-то момент Виктор оказался внутри выкопанной ямы. Лопата продолжает углубляться во влажную смесь земли, перегнивших листьев и животных останков.       Вдруг!.. глухой стук. Лопата натыкается на что-то деревянное. У меня невольно дрогнула рука, которой я держала фонарь над Виктором, и свет зловеще моргнул. Я вижу, как руки Виктора рыщут по краю крышки продолговатого деревянного ящика. Я желала бы этого никогда не видеть. Запах гнили и разложившейся плоти резко перехватывает дыхание, я едва удержалась на ногах. Ох, нет, я все же присела, волею обстоятельств опустилась на колени. Я вижу, как Виктор плачет. Он уже стоит рядом со мной.       Ставлю фонарь на траве, у самого края, перед бездонной ямой, и достаю его — мой Magnum Opus. Флакончик открылся и золотистая жидкость с мелкими красными вкраплениями начала приходить в движение под наклоном миниатюрного пузырька. Вся до последней капли она исчезает во тьме огромной ямы. Следующие несколько секунд казались для нас целой вечностью».       Но была тишина, мертвая тишина и мертвая пустота, могильный ветер продолжал колыхать на ветру растрёпанные ведьмины волосы, обветривая губы и холодя ее руки, застывшие в ожидании. Гробовщик был точно в мертвом оцепенении, вроде и дышать перестал. От этого ведьме сделалось не по себе. Гробовщик с восковой бледностью, пустым взглядом и опухшими глазами, стоял неподвижно с лопатой в руках рядом с ней и продолжал напоминать ей неживую фигуру, размером с человеческий рост, куклу, за которой скрывается рука тёмной аристократии.       Наконец выдохнула, абсурдность ситуации ударила ей в голову. Она обошла двухметровую яму на другую сторону и опустилась на траву, обхватив голову. Пустой флакончик отправился в небытие вслед за своим содержимым. Предприятие доктора Никольской заслуживает громких аплодисментов, ведь она, кажется, только что похоронила здесь свой Magnum Opus. Речь идёт не столько о содержимом с его чудным составом и странной консистенцией, остатки которого до сих пор впитывает сырая могильная земля, сколько о её жизни, всему тому, чему она посвящала своё время, внимание, и, в конце концов, все своё существование.       Опомниться её заставил Виктор, опустившийся рядом с ней и бормотавший наверняка что-то успокаивающее, что-то незначительное и подбадривающее. Она поспешно смахнула слезу и посмотрела на него.       Ледяной ветер подул в лицо, мелкими иголочками вонзаясь в кожу. Что-то впереди, во тьме, среди могил и возвышающихся надгробий привлекло внимание ведьмы. Ее колдовское чутье кричало о том, что надвигается что-то неладное. Виктор видит, как её глаза постепенно расширяются, и в каком-то немом ужасе разомкнулись уста. Она схватила его за руку и с дрожью в голосе воскликнула: «Посвети туда! Быстрее!» Поторапливала его, колотя предплечье, и не сводила глаз с чего-то неизвестного. Свет фонаря прыгнул в темноту перед ними и охватил несколько рядов близлежащих могил.       Ужас заставил Виктора мгновенно вскочить на ноги. Множественное количество гробов зависло в воздухе кладбищенской темноты, каждый над своей могилой, распечатанной какой-то дьявольской силой.       Ведьма и Гробовщик застыли в остолбевающем ужасе на неопределенное количество мгновений, пока эти продолговатые деревянные, рыхлеющие, разваливающиеся ящики не начали скрипеть и абсолютно невесомо приближаться к ним. Завели хоровод и стали вращаться вокруг одиноких живых творений на этом диком поле ужаса и смерти.       Они дернулись, инстинктивно отступив назад.       Заклинаю, никогда не поворачивайтесь спиной к покойникам. Тихий неожиданный шорох за спиной окончательно выбил дух из тела. Не успеет Никольская даже отреагировать на его источник, как что-то холодное и мерзкое схватит её за плечи и утащит прямиком в яму. Следующее и последнее, что запечатлится у неё в памяти — полуразложившееся лицо покойника, на котором местами виднеются блеклые серые кости черепа, буквально в паре сантиметров от ее собственного лица. Прогнивший палец с остатками плоти, едва держащимися на костяшках, мертвец подносит к участку уродливого лица, где когда-то были губы, и пытается произнести: «Тс-с!»

***

      Несуразица в мыслях, путанный комок понятий, образов и рассуждений. Последние события захлестнули страхом, в котором она едва не утонула. Снова. Это происходит снова. «Я точно проклята на кошмары».       Проходя сквозь очередной ночной кошмар, её сознание вторглось в безмятежное свежее утро. Пытаясь осознать себя в своей комнате, в Чубинцах, под крышей лечебницы Виктора Эдельштейна, единственного напоминания о Ребекке здесь, Анна приводила себя в порядок и настраивалась к предстоящему рутинному дню.       Находясь вдали от ненавистного города темных мечт и пороков, Анна проводила время с Виктором уже достаточно продолжительное время и жила спокойной, довольно размеренной жизнью. Именно такой, о которой она уже давно мечтала. Словно актёр, обречённый исполнять одну единственную роль всю свою жизнь и выигравший наконец немного времени для отдыха, Анна пыталась находить радость в мелочах провинциальный жизни и не думать о проблемах, ожидающих её в родном городе. Но кошмары вторгались в её сознание еженочно, и Белбург звал её назад. Он манил её отсутствием родного человека — Ребекки Бейлезиен, и он вынуждал её поскорее собрать все свои вещи и бежать, посылая ночные кошмары, которые, она была уверена, рисует рука тёмной аристократии в чёрной кожаной перчатке, напоминая ей о сделке.       Анна Никольская собрала волю в кулак и сказала себе «сегодня мы об этом не думаем, подумаю, пожалуй, об этом всем завтра, а очередной кошмар, ну ничего, я стерплю».       Солнце огромным жёлтым квадратом устилало пол в комнате. Надев повседневное тёмное платье, устроилась уютно в кресле у окна, прихватила яблоко из корзинки фруктов на подоконнике и принялась листать газету. Ветер норовил перелистнуть страницы, вещающие то о краже крупного имущества у сельского фермера, то о задержании группы правонарушителей в центре города, то о предстоящем открытии нового сезона сельской ярмарки. Глаза зацепились за некролог в траурной рамочке — «отдал свою душу богу единственный епископ города Чубинцы Антоний Масендич, властью было принято решение причину и обстоятельства смерти вышеупомянутого пока не разглашать». «Значит, город лишился высшего уровня божественной защиты», — подумалось Никольской, и в тот же момент шум вторгся в комнату.       Виктор вихрем влетел в комнату с самым радостным лицом, какое только он способен изобразить. Сам того не помышляя, отпихнул от себя дверь с такой силой, что её ручка звякнула об стену, оставив внушительный след на покрытии стены. Свалился в кресло возле изумленной Никольской и смотрит, загадочно улыбаясь. Рывком забрал газету и вложил в её руки прямоугольную белую бумажку. Это оказалось письмо. Анна успела заметить красивую золотую печатку на дорогой плотной бумаге, затем перевернула конверт лицевой стороной и обомлела. — Ты веришь в это? Это письмо! Дорогая Анна! Это же письмо от Прима!       Анна почти онемела: «Но.», — и больше ничего сказать не смогла. Уж действительно, сначала они воскрешают мёртвого Роланда Прима посредством золотой алхимической жидкости, а потом она удивляется его же письму из.. — из Италии! Рим, Анна! .почти два года о нем ни слуху, ни духу.       «Два года?.. Значит, Виктор ничего не знает о том, что происходило ночью. Или не помнит? Нет, неужели это действие моего Magnum Opus перечеркнуло некоторые события и написало все заново?». Опытным путем Никольской удалось выявить новое свойство волшебного алхимического эликсира — написание новой реальности. Но побочные эффекты этого явления им с Виктором предстоит ещё выяснить. Никольская это чувствовала. Сейчас важно подыграть. — Позволишь взглянуть на прошлые письма? Радость не переставала играть Виктором, он тот час же схватился и крикнул в коридор: — Марья Ивановна, где старые письма нашего Роланда Прима? Мне не терпится познакомить с ним Анну. — Так ведь я сожгла их, и уже давно, — виноватым и расстроенным голосом ответила женщина, заглядывая к ним в комнату. Заметив в руках у Никольской конверт с интересом воскликнула: — Ой, не уж то господин Прим новым письмом порадовал? Задерживать письма и не отвечать такое продолжительное время просто невежливо! — Да, Марья Ивановна! Наконец оно пришло. Быть может где-то затеряться успело, или задержалось на границе, ведь он в Италии, Марья Ивановна! Но это просто прекрасно, что оно добралось и теперь все хорошо. Вечером всем прочту. Пусть все собираются!       По рассказам Виктора Эдельштейна, Роланд Прим был человеком весёлого и лёгкого нрава, он каждому имел что сказать и о чем потолковать. Каждый отзывался о нем с теплотой. Никольская видела, как их лица сияли улыбками, стоит только упомянуть в разговоре Прима.       Как оказалось чуть позже, когда все собрались в гостиной узнать о здравии господина Прима, в своём письме он повествует о цветущей Италии и излюбленных своих местах в солнечной столице, о рабочих планах, картинах, климате, местных жителях, и, конечно же, о времяпровождении со своим старым другом-художником, который уже значительное время проживает под защитой римского солнца.       Крайне сложно вообразить, что чувствовала Никольская, находясь сейчас среди всех собравшихся, но лишь одно можно сказать с абсолютной уверенностью. Она сомневалась в здравости своего рассудка, глядя на заинтересованные восхищенные лица здешних обитателей, с интересом поглощащущие информацию из письма мертвеца. Именно мертвеца, в чем Никольская была до недавнего времени уверена на сто процентов. Анна чувствовала себя неуместной, не вписывающейся в расклад событий этого странного дня. Дня, который откуда-то взял свои новые законы. Среди всеобщего счастья и веселья, восторженных восклицаний и смеха, только ужас, пробирающийся из глубины души, не позволял ей встать и выкинуть: «Вы что, с ума все сошли? Он же мёртв! Мёртв!». Но могила Прима, конечно же, без сомнений, теперь осутствует. Это и проверять не требовалось.       «Да, все вокруг твердо уверены, что этот инфернальный Роланд Прим жив. Он жив и будет жить все отведенное ему время. Если все так и есть, значит я сумасшедшая. Но, глядя на опустошенной пузырёк от эликсира, я понимаю, что это окружающее общество помешалось, а не я. Оно точно под властью какой-то силы, и художник — бог весть кто это, и где, и какой он природы — он автор этой картины, в которую я попала. Здесь я теперь как ненужный элемент абсолютно иного художественного стиля. И я готова переступить через это. Одна особенность реальности, явившаяся сегодняшним утром, будь то по моей собственной вине, или, быть может, все-таки удачи, она движет мною и просит принять это безумие — Виктор жив и абсолютно здоров. Сосредотачиваясь на этом, я спокойно выдыхаю и, чтобы окончательно не потерять голову, решаю в скором же времени взять с собой Виктора и отправится вместе в Белбург».       Все присутствующие действительно думали, что голосом Виктора говорит Роланд Прим, они внимали каждому слову, что выводила дорогая их сердцам рука, и совершенно не догадывались о том, что на другом конце эпистолярного общения сидит черт в потрепанном сюртуке, и в своей бесовской манере тёмного искусства сочиняет письма.