Гибель богов

— Herr Standartenführer, — говорит Тилике, но укоризнённый взгляд вынуждает его заткнуться. Ягер снова надевает на себя фуражку вместе с маской горделивой лояльности. Его губы соединяются в тонкую кривую линию, Клаус готов поклясться, такие лица бывают только у душевнобольных или обезумевших от голода хищников. Он блестящ и лощён в своей идеальности, в своём породистом чётко и под линейку расчерченном лице, вышагивает по коридору чеканно и стук каблуков эхом бьётся о мраморные стены, стены покрываются вереницей трещин, как когда-то давным давно стены римских городов рушились перед его далёкими полубогами-полухищниками предками. Под их оголёнными стопами крушились гордые цивилизации, они на их прахе возвели собственную. И даже в форменном кителе, среди сигаретного дыма и вопиющей мягкости кресел звериная дикая сущность всё ещё живёт в Ягере; она прорывается сквозь пронзительные голубые волчьи глаза, сквозь улыбку-оскал и блестящие клыки; он носит на гладко выбритом лице трофей, оставленный когтистой лапой русского медведя и все видят, что он был там – под свинцовыми тучами, градом пуль, канонадой артиллерии, когда солнце всходило лишь на широких красных полотнах их флагов*. Он здесь – властитель и демиург, под ним и перед ним сыплются города и люди, потому что господство передаётся по наследству вместе с кровью, его руки опоясаны длинными блеклыми венами, в которых бурлит и пылает его прусская, немецкая, читай голубая кровь. И до чего он опьянён своей полумифической властью, до чего опьянён собственной силой, ведь сука-судьба всё ещё на его стороне и наконец выдала с потрохами ему ту самую частичку германской сущности, которая затерялась где-то в гуще веков и осела среди московитов. Потому что кто, кроме такого же венценосного Бога, мог взять над ним верх? Сейчас сорок четвёртый год. А тогда, под Нефёдовкой, яркое пятно воспоминания среди запылившихся и перепачканных в копоти, грязи и крови будней их великого сорок первого, когда металл танка целовал кожу Ягера холодными поцелуями, когда раздражающий шум артиллерийской канонады наконец-то заглох и среди мёртвой тишины – вы когда-нибудь слушали мёртвую тишину? На похоронах тишина прерывается жалобными всхлипами, в церквях – вдохами с хриплым присвистом. Война сама по себе – это действие, это цепь дезорганизованных шумов, сливающихся в один бесконечный изнуряющий нервный гам. Даже собаки не лаяли. Клаус не боялся русских, но он всё вокруг оглушительно ненавидел. Он ненавидел стылый однообразный пейзаж, запечатлённый будто лишь однажды на камеру и отпечтанный, приклеенный как обои сотни тысяч раз. Всё вокруг тупое, склизкое и размытое, как взгляд сквозь запотевшее франкфуртское окно в дождевых каплях, и только судорожный крик Вольфа - настоящий, режущий и пронзительный. — Ты что, хочешь здесь сдохнуть? У Ягера кололо между лопаток, будто татуировали мишень. И весь абсурд вокруг – как игра плохих актёров дрянного театра, как семейный скандал, как дышащая в затылок игривая костлявая русская смерть (позже у этой Смерти появится лицо, лицо, которое будет приходить к нему каждый раз в судорожный момент очередного боя, лицо такое простое и до отвращения русское, но которое он пронесёт на внутренней стороне век до самого конца - у его Смерти правильное лицо, яркие ледяные глаза и острые скулы, о которые режется воздух). У его Смерти вопиющая, воплощённая в скульптуре, красота. Перед ним в медной пыли и серой копоти, сияющий ангел, среди ворохов дыма и холодной безжизненной земли. И Клаус снова чувствует горячую кровь на собственном лице, от неё тогда верно исходил пар, снова чувствует палец на металлическом курке, и всё же, – почему он тогда промазал? Промазал от дыма, от контузии или увечья, или оттого, что увидел в той Смерти нечто божественное, то, что нельзя убить и убивать не хочется? Он попадает русскому в ногу. Последнее, что он видит – улыбку. Улыбку такую, какой, верно, улыбаются безумно влюблённые. Влюблённые в Родину, честные и бескомпромиссные. В таких принято влюбляться безответно, потому что божьи рыцари скрыты ореолом святости, они недосягаемые по определению своей красивой и чистой сущности. О вечном писали поэты и рассуждали философы, эти вещи – честь и верность, – Ягер усиленно искал в себе и находил редко, но ещё реже – в других. Этот ангел был такой. И ангел был подстрелен его, Клауса, пулей. Тогда Ягер и сам получил пулю. В сердце. Люцифер был любимым божьим сыном. Клаус думает, что это неспроста. Чтобы сдержать дрожь в ладонях требуются почти нечеловеческие усилия, чтобы не броситься бегом к камере – невероятные. От воспитания Клаус твёрд, спокоен и рассудителен, от природы – импульсивен в своей пылающей ярости, горд и жесток. Его подчинённые знают, что он не привык выказывать гнев, что он не будет кричать, сбрасывать со стола чернила и папки ударом наотмашь, но будет смотреть так, что плавится кожа и что подсознание будет вопить: «беги!». Ягер сдержан и спокоен как скала и оттого его и боятся. «Он может пристрелить не двинув ни одной мышцей этой своей шрамованной рожи» – сказал как-то один из его адъютантов, заливая горло баварским пивом. И сейчас, когда дверь камеры с тихим ужасом петель отворяется, у Клауса в животе всё мнётся, тянет и описывает пируэты. Его улыбка скручивается в ещё более кривую и нервную, от его спутницы – до отвращения миловидной переводчицы – веет обеспокоенностью, этот страх реален так же, как и стук пульса в её лебединой шейке, до него почти можно дотронуться. У его ангела (Смерти?) впалые болезненные щёки, уставшие глаза и миллион шрамов на теле. У Ягера сжалось бы сердце, если бы у офицеров сс оно вообще было. Годы на войне научили заглушать эмпатию, выполнять приказы бездумно и убивать без колебаний. Миловидную девчонку не было жалко, Клаусу понадобилась ровно секунда, чтобы решить и просчитать, что брызги крови вряд ли запачкают стены и точно не запачкают его форму. Чуть меньше понадобилось, чтобы просчитать, что тратить патроны не придётся – его ангел, пусть и утаскивает души в преисподнюю (пусть и забрал его душу себе), как и подобает праведникам, не даст умереть невинному существу. — Этого можно не переводить. Он вышагивает как на параде. Судьба всегда на его стороне.