Say My Name

Остерегайся ведьмы, обращайся к ней с должным почтением, ибо она обладает силой, недоступной твоему пониманию. Альтус Полидармус. «Ведьмы, волшебники и маги» 1618 г.

       Приятный ветерок залетал в салон авто, а запах зелени и хвои заполнял все легкие, только он не был приятный, наоборот, слишком терпкий, ужасающе сильный. Он подавлял, заставляя закашляться, словно еловые ветки оказались у парня в легких и поцарапали изнутри. Огромное количество зелени и пустота вокруг — это первое, что бросалось в глаза. Кроны многовековых деревьев простирались так далеко, что нависали над машиной. Солнечные лучи игрались с листвой, то ли в прятки, то ли в догонялки, они мелькали тут и там, сразу исчезая за зеленой пеленой. Дорога казалась бесконечной, а настроение забивалось под плинтус с желанием совершить там суицид. Мимо проплывали различные городишки, что заполонили все побережье. Они сменялись скалистыми пляжами и причалами. В любое другое время Уен бы смотрел, разинув рот, на эту красоту, но сейчас у него внутри все скреблось и умирало, посыпая сердце пеплом. Живописный вид вызывал лишь отвращение. Парень отбивал пальцами странный ритм, который играл в голове: это была не песня, но что-то похожее, словно ритм стихотворения или вроде того. Они снова въехали в зеленую мглу, Уен устало закрыл глаза; казалось, что они едут несколько лет, а не часов. Время тянулось как резиновое, словно песок в часах застрял и сыпался вниз по одной песчинке. От нечего делать парень достал карту, внимательно рассматривая ее или, скорее, делая вид, перед глазами все расплывалось. Слова прыгали и крутились, смешиваясь в один мерзкий ком. Подросток отбросил ее и снова уставился в окно. Этот переезд был поспешным, вынужденным и печальным. Уен до сих пор не выплакал все слезы, а тут еще и внезапная смена жительства. Ему было грустно покидать дом, где он прижился. Уен не был звездой школы, скорее аутсайдером, но даже так у него была своя компания, странная, но такая родная. Привыкший к трупам и виду крови, подросток пугал своих сверстников. И как-то так сразу получилось, что он стал изгоем, хотя его не трогали — боялись. Его друг однажды, заикаясь, сказал, что у парня странные глаза: они не светятся изнутри, а наоборот, отражают все вокруг — свет ламп или луны. Взгляд у него надменный и пустой, словно ему все равно на жизнь вокруг — кипит и кипит, — главное, чтобы не трогали. Это пугает даже Уена. Сколько бы в зеркало на себя блондин не смотрел, он не мог понять, что же с ним не так. Его лицо не было хищным как у матери или трогательным как у пай-мальчиков. Оно было странным? Спокойным и пустым, но внутри себя он таковым не ощущал. Он тоже плакал, злился и смеялся — да, в меньшей степени, что и остальные, но все же он был таким же. Ну или пытался им быть. Указатель на повороте отвлек парня от раздумий и он снова взялся за карту, но, не найдя даже что-то близко похожее на название того города, куда они едут, начал злиться. Раздражение потихоньку закипало внутри и лопало первые пузырьки. Уен повернулся к матери, которая сосредоточенно следила за дорогой, и спросил с такой интонацией, от которой женщина вздрогнула: — А где именно этот город? Я даже на карте его не вижу, — легкое раздражение блеснуло сталью в голосе парня, а его мама поежилась. Она не любила злить сына, который всегда был тихим и спокойным. Он не кричал при словах о переезде и понимал, что это вынужденная мера, а не прихоть. После смерти отца Уена им пришлось тяжело, даже слишком тяжело, чтобы это было нормальным. В их городе никогда не было нужды в патологоанатоме: люди умирали лишь кое-когда и часто естественной смертью, в некропсии необходимость была минимальной и крайне редкой. Поэтому после смерти основного кормильца бюджет резко сократился, аннулируя привычную сумму трат в геометрической прогрессии. Жить в процветающем, элитном городишке стало нереально. Женщине было мучительно стыдно перед парнем: она взрослый человек, но не может обеспечить своему сыну хорошую жизнь, — это сжигало изнутри и оседало на языке горечью. Но Уен не плакал, не скандалил, когда узнал, что они не могут оплатить его учебу, — да и счета за дом, — он беспристрастно кивнул и пошел собирать вещи. От этого становилось еще хуже, ненависть к самой себе ослепляла, но другого выхода у женщины не было. Ей было совестно, но перспектива дать сыну жизнь лучше притупляла ощущение собственной бесполезности. И вот они едут по трассе в маленький городок, где смерть происходит чаще, чем слышится крик новорожденного ребенка. Город, известный магией, иллюзиями, надувательством и обманом. Уену не понравится, но выбора нет. — Это довольно маленький городок, он находится на острове. Может, поэтому и нет на карте, — скользкая змея обвилась вокруг шеи, душа и пуская страх по венам ядовитыми клыками. Края карты смялись, а уголки осыпались пеплом, который тут же подхватил залетающий ветерок и унес с собой. Никто из них не заметил этого, занятый своим переживанием, только кончики пальцев у подростка горели, а руки дрожали. Указателя на въезде в маленький город волшебства тоже не было, но его мама уверенно повернула руль, впиваясь ногтями в обивку, это не осталось без внимания парня. Он тяжело вздохнул и пристально посмотрел на приближающийся мост. Странное архитектурное сооружение вызывало недоумение, Уен отчаянно не понимал: для чего сделана арка, а также — почему вода подозрительно кристальная. Узоры по ограждению не имели смысла и не принадлежали ни одному известному парню стилю. Странный город, и дома в нем странные. Солнце вспыхивало золотом в старинных домах, которые словно пришли из прошлого века. Дорога шла вверх, а дома становились все старее, появлялось больше доисторических коттеджей разных форм и видов. Витражные окна, башенки на крышах, эркеры и большие балконы из мрамора. Какие-то дома были красивыми и милыми, свежая краска радовала глаза, а какие-то выглядели так, словно готовы обрушиться в следующий миг и похоронить случайных прохожих под обломками. Они стали уходить вниз и машину чуть тряхнуло, а дорога расширилась и они оказались, видимо, в центре города. Маленькие лавочки и уютные кафе чередовались с доисторическими домами, которые внушали лишь тошнотворный ужас в парня. Ярко светились вывески фастфуда, заманивая в свои владения, а где-то стояли, скучковавшись, стаканчики кофе с собой. Но больше всего его поразили вывески над различными магазинами. Магия. Слово вспыхнуло в голове и котел раздражения, который долго бурлил на медленном огне, вспыхнул, разливая обжигающую ненависть вокруг. Женщине рядом стало жарко; ее пальцы вцепились в руль так, словно мечтали продырявить кожу, а подросток начал часто дышать. Уен всегда был таким: копил в себе эмоции, переваривал их и пытался подавить — его так научил отец. Нужно держать огонь под контролем, иначе все падёт прахом. Пламя может быть другом, но друг этот уничтожит тебя, если ты проявишь слабость, сломаешься. А магия всегда казалась Уену ужасной, мерзкой и тошнотворной. Пузыри, кружащие в котле, были полны гнева, обиды, ненависти и неверия, от сильного огня они раздувались и лопались, пачкая сердце черной гадкой слизью. Карта в руках давно превратилась в комок, а подросток закрыл глаза, сильно сжав веки и стиснув зубы. Перед глазами расцветали красочные круги, они мелькали и ходили рябью, зубы ломило и, кажется, крошило. Ногти давно порвали бумагу и впились в нежную кожу, а кончики пальцев обожгло. Прохладный ветер с моря не остужал горящую кожу, лишь разворачивал поленья в пожаре, поднимая столб дыма. Уен, правда, старался затушить огонь, пытался думать о чем угодно, но не помогало. Пламя захватывало каждый клочок его души и сжигало в ослепляющей ненависти. Его мать покачала головой — эта злоба была привита ребенку, она не естественная, а искусственная. Однажды мальчик пришел весь в пепле, а потом его отец начал трясти ребенка и кричать, он все повторял, как заведенный: Магия опасна. И подросток верил, что магия опасна, — она ужасная, мерзкая, кошмарная, омерзительная и куча других эпитетов отрицательного характера, а сейчас Уен в городе, где якобы магия есть в каждом. Этот город нравится ему все меньше. Но его не спрашивали — поставили перед фактом, и он бы хотел возразить, да логика душит эгоизм в зародыше, не позволяя выдать и писка. Центр закончился и улицы вновь сменились деревьями и старинными домами; Уен дышал часто, думая о любимых вещах, и постепенно его отпускало. Когда он открыл глаза перед ним было бескрайнее море. Он вышел из машины и близко подошел к краю обрыва, глубоко вдыхая, заполняя легкие морским воздухом, что оседал солью на языке. Все не так плохо. Подросток повернулся к маленькому коттеджу и пошел разбирать вещи. Теперь это его новый дом. А за обрывом, прямо у кромки воды, стоял парень со странными оберегами в волосах, там были перья птиц и деревянные бусины причудливой формы. Его ноги ласкали волны, оставляя на ступнях сгустки песка; он протягивал руки к воде, и она словно слушалась его. Глаза его были закрыты, а на губах играла блаженная улыбка, будто подросток в трансе — и вдруг он резко распахивает глаза, оборачиваясь назад. На пляже стояла группа парней во всем черном: лица были скрыты масками, а волосы убраны под шляпы. Они выглядели как посланники смерти — мрачно и зловеще, но парень улыбнулся и улыбка его была ярче света заходящего солнца.

***

Деревянные половицы скрипели под ногами, а пыль клубилась облаками вокруг, словно туман, закрывая обзор на помещение. Настроение и так было где-то ниже Марианской впадины, а стоило увидеть слой грязи и пыли вокруг, как оно, кажется, пробило планету насквозь. Злость вновь пузырями поднималась внутри, но блондин сдерживал ее, прилагая все усилия. Висящие низко лампы раздражали своим миганием; Уен отвел взгляд и поднял свой чемодан, тот был слишком легким для того, кто переезжал на новое место, но у подростка никогда и не было много вещей. Вся его жизнь была связана с танцами, поэтому чемодан был набит лишь одеждой и маленькой частью чего-то другого. Он медленно поднимался по лестнице, ступени которой зловеще скрипели в кровавом зареве уходящего солнца. Длинный коридор сразу делился на две комнаты — Уен схватил ручку двери, которая выглядела лучше второй, но та все равно издала мучительный скрип, резко бьющий по ушам. Парень сморщился, но сделал шаг вперед, с изумлением отмечая, что пол не скрипит, это его немного обрадовало. Правда, стоило ему поднять взгляд от паркета — лицо его снова скисло, а губы превратились в тонкую ниточку. Комната выглядела по меньшей мере странно. И старо. Такие встретишь на страницах учебника по истории или в музее, но никак не в обычном доме, во втором тысячелетии. Кровать на четырех столбах, с тяжелым богато вышитом покрывалом. Балдахин, глубокого синего цвета со звездным орнаментом, словно сиял изнутри от проникающего в комнату света луны. Огромное арчатое окно с витражными вставками, а по бокам высокие, буквально до потолка, книжные шкафы, сейчас зияющие пустотой. Красиво, богато, но неудобно. Вся мебель наверняка тяжеленная, и если подростку вдруг придет в голову переставить ее, то он не сможет этого сделать; настроение упало еще ниже, пробивая собой солнечную систему. Океан, виднеющийся из окна, в сумерках был свинцово-серым и нагонял тоску; Уен тяжело вздохнул, но прошел дальше. Раскладывая свои вещи в таком же величественном и громоздком, как его братья у окна, платяном шкафу, подросток погружался в тяжкие думы, которые будто грозовые тучи кружились вокруг него, опасно громыхая. Тихий стук был неожиданностью и парень уронил стеклянную рамку, одну из немногих которую он забрал с собой из прошлого дома. Стекло издало жалобный звон и пошло трещинами, которые сразу лопнули, а фотография разошлась рябью. На снимке был сам Уен и его родители, только отец сейчас казался отрезанным от них трещиной по стеклу; с таким трудом сдерживаемые пузыри начали расти с ужасающей скоростью, а уже в следующий миг парень обернулся, чтобы ненавистным взглядом прожечь мать. Женщина отшатнулась и виновато посмотрела вниз, а потом глаза ее наполнились болью, выворачивающей суставы и дробящей кости на живую, но подросток был неумолим. Они всегда так ссорились: молчаливо, без намека на крики и истерики. Одними взглядами и мимикой показывая, насколько устали, раздражены и обижены. Уен не мог больше выносить этот взгляд, схватив куртку, он порывисто вышел на улицу, громко хлопая дверью. Ветер пробирался под полы куртки и заползал под футболку, холодными змеями скользя по коже, отпечатываясь инеем на ней. Тревожно дребезжащие огни фонарей вынуждали дрожать. Внутри клокотало, искры летели вокруг, а холодный воздух не успокаивал разгоряченную кожу, лишь ворошил поленья в костре, заставляя пламя вспыхивать сильнее. Уен пытался равномерно дышать, но это не помогало, а на руках образовались кровавые полумесяцы, срывая едва образовавшуюся корочку. Пузыри в котле поднимались все выше, раздуваясь от температуры гнева и доходя до горла, вставая там комом. Подросток брел по пустынным улицам, не разбирая дороги, которую он, впрочем, и не знал. Руки дрожали, а кончики пальцев иррационально жгло; луна серым светом освещала ему путь, а вывеска на одной из лавок ярко блеснула в темноте, резанув по глазам. Едва начавшие оседать пузыри обиды вновь стали расти, увеличиваясь в размерах и грозясь лопнуть, пачкая смоляной чернотой душу. Магия. Мерзко, отвратительно, грязно, омерзительно — нелицеприятные слова прыгали на языке и жгли губы, но Уен лишь сжал их в тонкую линию, резко поворачивая в другую сторону. Он ненавидел магию каждой частичкой тела, потому что магия это бред, жалкое надувательство, смрадно воняющее. И ему жить в городе, где ведьмы — норма. Хотелось застрелиться прямо здесь, пачкая асфальт кровью, лишь бы не думать о будущем в этом гниющем месте. Воздух приобрел соленый привкус, солью оседая на языке, а под ногами скрипел песок, неприятно отдаваясь скрежетом в ушах. Тяжелые ботинки мягко скользили по песчаной пустыне, прокладывая свой путь, пока ветер не сделал это за него. Океан манил парня к себе, гипнотизируя своим видом. Небо и вода слились в одной монохромной синеве, которая расходилась лишь на горизонте, изогнутой, как полумесяц, линией. Только росчерки звезд и рябь воды различали их друг от друга. Ветер обдавал насыщенным ароматом соли, щекоча ноздри от терпкости запаха. Золотистый песок переливался при свете луны и отдавал поглощенные солнечные лучи теплом, которое расходилось по телу даже сквозь тракторную подошву ботинок. Целующие берег волны приятной истомой отдавались по телу. Хотелось раскинуть руки и отдаться лазурной стихии, растворяясь морской пеной или оседая кристалликами соли куда-то на дно. Интимный шепот волн завораживал, маня в синие глубины. Дыхание Уена замедлялось, подстраиваясь под ритм шелестящих слов, а едкий огонь внутри затухал, оставляя лишь черный дым, как напоминание. Кончики пальцев больше не жгло, лишь приятно покалывало, и блондин выдохнул. Впервые он чувствовал покой за последние несколько месяцев. Ощущал себя на своем месте, частью сапфирового небосвода, горячего песка и шелестящего моря, маленькой, незначительной, но гармонично вписывающейся частью. Искушающий шепот слышался четче с каждым шагом и Уен постепенно разбирал слова океана. Он слышал их ровную поступь, а потом закрывал глаза, чуть поднимая руки, которые пробивало разрядами тока. — Глубоко в моем сердце, — дрожь била тело, прошивая разрядами, а кончики пальцев начинало ощутимо жечь, — зажегся слепящий глаза свет, — в голове вспыхнул яркий образ, и парень ошарашенно распахнул глаза, сильно прикусывая язык, запрещая следующим словам слететь с пухлых губ. Образ отпечатался на веках, и стоило прикрыть глаза, как он появлялся снова. Его обнимают крепкие руки, соленый воздух так же щекочет нос, а солнце слепит, вынуждая прищуривать глаза, и голос, кажется, его отца, шепчет как и волны: — Глубоко в моей душе, — шепот нарастал, набатом звеня в ушах, а море словно увеличивалось в размерах, собираясь поглотить парня. Уена ощутимо потряхивало, а дыхание вновь стало рваным, тепло разошлось по телу волнами. Последние слова он не хотел произносить, отчаянно закусывал губу, раздирая зубами нежную кожицу, но резко выдохнул их, сдаваясь под напором синего гиганта, — пылает огонь, что никогда не потухнет, — океан стал ощущаться так остро, словно парень его часть, бесконечность неба с белыми росчерками, жаркий песок, который скоро начнет плавить подошву, и необозримый простор океана, что манил к себе, волна за волной и дальше — за линию горизонта, пропадая в белом полумесяце. С пальцев словно слетали искры, и подросток чуть отступил от берега, как потом услышал шепот позади себя. По той же дороге, где еще ветер не расчистил оставленный им песчаный путь, утопая в песке при каждом шаге, шла девушка. Ее черные волосы сливались с мраком вокруг, а белая рубашка сияла изнутри, будто присыпанная флуоресцентном. Она шаталась и беспорядочно громко шептала слова — их смысл Уен не мог разобрать, но из-за присутствия девушки все спокойствие разбилось вдребезги, осыпаясь крошкой на песок, теряясь в нем. На его место пришла апатия, тоскливая и мрачная, как бледный диск луны. Океан больше не завораживал, а волны не шептали интимно на ухо, песок не грел, а злость внутри окончательно потухла, оставляя противный след на месте костра. Разницы нет, ему придется жить в этом городе, как минимум, год. Документы поданы, искать денег на обучение в другой школе — тоже нет, проще потерпеть. Безысходность наваливалась мраморной плитой, погребая под собой. Уен опустил руки и побрел к девушке, запоздало понимая, что дороги назад он не знает, а такси в этом захолустье навряд ли работает в такое время, если вообще существует. Его тяжелые ботинки мягко ступали по песку, а девушка напротив, наоборот, зыбла в нем, проваливаясь. Уен не дошел всего пару шагов, замер, увидев блеск металла в руках брюнетки. Она не обращала на него внимание, полностью сосредоточенная на словах, со свистом слетающих с ее потресканных губ. Блондин не знал, что делать: руки дрожали и кончики пальцев снова щипало; шепот волн опять ласкал уши, но Уен не велся. Он смотрел, широко распахнув глаза, на девушку и судорожно пытался придумать как поступить. Уен сделал лишь один неосознанный шаг к ней, а ее голова вскинулась и хруст позвонков эхом отразился от песка. В голубых глазах не было и намека на рассудок, лишь беспросветное безумие. Зрачок был сужен и напоминал тонкую линию — потом та резко провела рукой по шее и кровь тонкими струйками начала заливать ее рубашку. Белизна ткани портилась красными пятнами, а потресканные губы наконец увлажнились кровью. Брюнетка рухнула в попытке сделать еще один шаг, а Уен бросился к ней, порывисто снимая с себя куртку; он зажимал ей рану; мысли в голове метались, бешено ломясь в черепную коробку, а девушка на руках не переставала свистяще шептать. Парень кричит, зовет на помощь, а шепот волн нарастает, ветер усиливается, поднимая маленькие вихри из песка. Небо словно темнеет и светится изнутри. Вокруг ни души и тьма мягко опускается на дрожащие плечи, обнимает страхом, целует истерикой. В горле застрял крик, разрывая стенки, но наружу не выходит. Уен часто моргает, а внутри что-то трескается, пуская извивающихся змей; в уголках глаз собираются слезы, но не стекают по щекам, облегчения не приносят — только хуже делают, — а потом все кончается. Шепот волн резко стихает, а ветер укладывается, луна светит ярче; чьи-то руки, усыпанные кольцами и браслетами, крепко обхватывают его и помогают зажимать рану. Уен вскидывает испуганные глаза и пропадает в карих напротив; они пьянят похлеще крепкого алкоголя, на дне их хитринки пляшут и сверкают, красуясь перед парнем. Лисьи будто. Черная шляпа скрывает волосы, но непослушная прядь медового оттенка выглядывает из плена. Уен с удивлением чувствует свободу в руках и замечает, что странный парень полностью убрал их, самостоятельно зажимая рану своими. — Где ты живешь? — приглушенно из-за маски на лице, но все равно волнующе, спросил блондин, а парень вначале даже не понял. Отмирая от сладкого марева чарующего тембра через пару секунд, он диктует свой адрес, а Лис кивает и поворачивается к еще одному парню в шляпе. — Проводи его, — высокий кивает и подходит к Уену, мягко беря за руку. Подросток дергается слегка, кидая тревожный взгляд на стремительно синеющую девушку, но все тот же лис улыбается одними глазами, — Мы вызвали скорую, — блондин несильно верит, но и оставаться не хочет. Он нормально относится к крови и трупам, но видеть, как на твоих руках умирает человек, сдавленно дыша и захлебываясь кровью, что будет потом стекать по ним, — другое. Поэтому он угрюмо бредет за своим спутником. Его провожатый молчит всю дорогу, да и Уену говорить не хочется — все слова вылетели из головы, а звуки пропали. Внутри лишь крутился шепот девушки, сливающийся с шепотом волн. Голова гудела, как переполненный улей. Уен не запомнил дорогу — мыслями он остался на том пляже, поэтому не заметил, как быстро они пришли к его дому. Парень безразлично поблагодарил и скрылся. Он сразу лег на кровать, пряча лицо в расшитом покрывале, и провалился во тьму; падая в ее мягкие объятья, Уен вспомнил слова девушки:

Становится все жарче, И мне это не остановить, Никак не удержать.

***

Свет проникал через окно, играясь цветами радуги на витражах. Он заливал всю комнату, делая ее похожей на василек, растущий прямо под солнцем. Шифоновый балдахин не спасал от веселых зайчиков, которые прыгали на спящем лице Уена. Он морщился от их догонялок и хмурил брови, плавно поднимая веки. Серые глаза осматривали комнату с недоумением, которое через пару секунд исказилось, стало пониманием. Новый дом. Вышитые атласными нитками звезды, а также их скопления, ярко переливались на свету и завораживали Уена. Вчерашняя одежда неприятно колола, скомкавшись за ночь. С запозданием парень понял, что куртку он оставил на пляже, а потом его накрыли воспоминания о вчерашнем дне. Страшно. Мучительный ужас сковал тело подростка, стоило допустить мысль, что девушка умерла. Нет. Уен помотал головой, от чего она начала гудеть, и порывисто встал, слегка пошатнувшись, как после пьянки. Только он не пил, даже капли не было во рту, хотя сушняк присутствовал. С трудом переодевшись, он скорбно вздохнул о новой куртке, которая так нравилась парню. Блондин уложил волосы и вдел в уши серьги, что начали покачиваться от сквозняка, стоящем в доме. Уен собрал рюкзак и скрипнул дверью, выходя из спальни. Дом спал. Несмотря на ранее утро, длиннющий коридор был темен и прохладен — солнечный свет попадал сюда только из окон, расположенных в обоих концах коридора. Этого было недостаточно. Уен хотел больше света, и настенные светильники ответили ему радостным перемигиванием. Лестница все так же скрипела, но сейчас скрип казался родным, вторящим настроению школьника. Идти в школу не особо хотелось, но пропускать первый день — не лучший вариант. А хотелось. Тихий стук режет по ушам, но Уен глубоко выдыхает и переводит взгляд на арочный проем кухни. Оттуда доносится приятный запах блинчиков, а его мама извиняюще улыбается. И блондин улыбается ей в ответ. Женщина наверняка встала с утра пораньше, чтобы приготовить сладкое лакомство. Уйти, даже не попробовав, подросток не мог. Неправильно. Они тихо завтракают, а нервы, натянутые до предела вчерашней ночью, расслабляются от запаха мяты и кленового сиропа. Настроение чуть повышается и школа уже ощущается причудливым квестом, а не мучительным испытанием. Потрясающе величественная постройка из красного кирпича — старшая школа Дезайера. Здание производило мощное впечатление — Уен не решался к нему подойти, отрицая страх нового. Ко входу вели несколько узких дорожек и одна широкая, заполненная сейчас вернувшимися с каникул школьниками. Они радостно обнимались, кричали, пищали и вызывали тихое раздражение у подростка. Крепко сжимая лямку рюкзака, Уен прикрыл веки, чтобы тут же их распахнуть, и твердо пошел в школу. Надпись на большом камне перед крыльцом гласила: «Высшая старшая школа Дезайера», а ниже, на архитектурной детали вроде полки, было нацарапано: «Город Дезайер, основан в 1853 году». Блондин скривился, понимая, что за столько лет никто даже не подумал в этом чертовом городе отреставрировать дома. Потянув дверь на себя, он сталкивается с одним из вчерашних парней: на нем черная рубашка и такие же джинсы, а смоляные пряди сливаются со шляпой и маской на пол-лица. У этого парня черты лица были более хищные, чем у Лиса. Рубашка была из полупрозрачной ткани и не скрывала вида на татуировку, расчерчивающую грудь, и бусинки сосков. Уен хочет спросить у него насчет вчерашней девушки; волнение за нее топит, с силой давя на голову, заставляя захлебываться отравленной водой. Выразительный взгляд гематитовых* глаз пригвождает Уена к полу — только он все равно не сдается. — Привет, насчет вчерашнего… — громкий гул шепотков прошелся по коридору школы и отдался эхом во дворе. Ученики разных возрастов переглядывались, кивали на них и чуть ли не тыкали пальцем, — наверное, тыкали бы, если бы не явственно стоявший в воздухе страх. Блондин кидает быстрые вгляды во все стороны и нерешительно делает шаг назад от него. Делает глубокий вдох и поднимает свои странные глаза прямо на парня: — Лучше, наверное, потом, — брюнет кивает, но в глазах его холод. Там айсберги разбиваются друг об друга и тонут в ледяных водах. Уен морщится, но взгляд не отводит. Улыбается вежливо и хлопает подростка по плечу, идя в глубь школы. Брюнет смотрит на собственное плечо и прожигает его взглядом; тяжело выдохнув, он покидает школу. Школьники расходятся, едва заметив его, в ужасе освобождая ему дорогу. Никто не смеет вставать на пути у ковена.