Say My Name

Я ищу звезду, ищу любовь Я буду за тобой присматривать И никакая печаль до тебя не доберется

       Яркое солнце давно безропотно отдало право на владение бескрайним океаном неба серому диску луны. Комната была поглощена уютным полумраком, нарушаемым лишь, неярким светом настольной лампы и, проскальзывающим через плотный габардин штор, лунным светом. Белые и желтые отблески путались в прядях, утопая в черноте крашенных волос, точно так же, как бледные пальцы правой руки, один из которых был украшен серебряным обручем. Хонджун устало ерошил волосы и тер глаза, проверяя зачетные работы детей из начальных классов. Темой были защитные амулеты, предназначенные для постоянного ношения, что накладывало определенные критерии. И он совершенно не понимал, как можно отнести к этой категории плюшевого Снорлакса — нет, он без сомнения был красивым и обладал сильным, а главное крепким для ребёнка, плетением заклинания, защищающим от злобных пожеланий владельцу, — но все же не подходил для ежедневной носки. И снижать за это оценку не хотелось категорически, ведь это же дети! Для них плюшевая игрушка любимого мультика — самая главная вещь в жизни. Будь его воля, он бы вообще оценки не ставил, но шабаш был непреклонен и не подчиниться им он не мог. Поэтому ломал в данный момент голову, пытаясь понять, что же делать. Перед глазами лежал листок, где аккуратными буквами подробно расписан механизм действия амулета и какие заклинания для него использовались, а в сознании крутилась только мысль о том, что у него еще три шкатулки с десятью амулетами на каждый класс. Колдун отложил плюшевую игрушку и начал усиленно тереть виски, в попытке хоть как-то облегчить, жужжащую роем злых пчел, боль. Помогало плохо, и наблюдавший за чужими потугами в дверном проеме Уен решает прекратить это издевательство над самим собой. Еле слышно подходит к резному столу, пользуясь тем, что Ким прикрыл глаза, в которые кажется насыпали песка, не иначе. Укладывает руки на стол и ложится на них, смотрят на брюнета снизу вверх, хоть это положение было не самым удобным, и говорит, с нотками обиды в голосе: — Хватит работать, — старший с измученной улыбкой открывает глаза и тянет руку вперед, чтобы ласково взъерошить чужие вновь выкрашенные в стальной оттенок, как при их первой встречи, пряди. Несмотря на холодный цвет, они были мягкими и было приятно в них закрываться пальцами, что он с удовольствие и делал, и медленно расслаблялся, позволяя магии лениво окутывать его плотным коконом. Уен, с радостью, делился силой, наслаждаясь расцветающими бутонами в лёгких и сладким дурманящим ароматом, сладостью оседающий на кончике языка. Внимательно вглядывался в уставшие глаза напротив, под которыми легла отчетливая синева недосыпа и недовольно цокал языком. Хонджун совсем себя не берег, отбирая у него и у других ведьм работу.

Это срочно нужно исправлять.

С сожалением, выскальзывая из-под нежной ласки, он подходит ближе к брюнету и настойчиво тянет его за руку на выход, отвечая на немое удивление: — Ты обязан это увидеть. Они проходят длинный коридор, чьи стены теперь хранят в себе сотни историй и эмоций, учащихся в поместье детей, и выскальзывают во внутренний двор, где через каменные плиты загадочного орнамента пробивались одуванчики, сейчас закрывшие свои солнечные шляпки. Блондин мягко улыбался и тянул любимого вперед, не разрывая зрительного контакта. Прошло несколько лет, а он так и не узнал под какую первобытную мелодию водят хороводы черти в золотых глазах. Сколько дней пролетело с их первой встречи, а сердце все еще сладко замирает, когда он видит лучезарную улыбку, что греет лучше солнца и костра. Теперь они старше и за плечами обоих тяжелые крылья жизненного опыта, в морщинках глаз каждого заняла свое законное место некая мудрость, а в уголках губ навсегда отпечаталась едкая горечь сожаления. Но было и нечто неизменное. Такое, как например, аромат сирени в легких и переливающиеся цветами радуги ленты северного сияние, оплетающие руки.

А еще нескончаемая любовь.

Брюнет взгляд не отрывает от Уена и только крепче переплетенные пальцы сжимает, как яркая вспышка озаряет пространство, вынуждает глаза закрыть. В небе один за одним загораются ослепительные росчерки, накладываются друг на друга, не успевая исчезнуть словно пыль, а падающие звезды продолжают рисовать яркие полосы на темном полотне неба. Их было так много, что Ким даже не успевал считать, только и мог широко раскрыв глаза, с восторгом смотреть на сверкающий звездопад. Задыхаться от восхищения, когда метеориты один за одним сначала ярко загорались, застилая собой луну, а потом резко срывались в полет, оставляя на небе горящий холодным синими оттенком росчерк, точно подписывались, что они здесь были. Смотреть во все глаза, не смея и оторвать взгляда от удивительного зрелища, на усыпанную переливающимися точно бриллиантами точки в небе. Голова кружилась от такой красоты, ведь казалось только протяни руку и частичка небесного тела упадет прямо на ладонь, обжигая кожу белым светом. На задворках сознания всплывали сказки про падающие звезды и их волшебную силу, способную исполнить любое желание. — Сегодня звездопад Персеиды — один из самых ярких звездопадов в мире, — звучит мелодичный голос Чона, и он притягивает старшего в объятья, довольно утыкаясь носом в чужое плечо, — Было бы грустно пропустить его из-за проверки домашнего задания, не правда ли? — звучит немного насмешливо, и даже от этого простого действия под ребрами начинают буйно цвести сиреневые бутоны, опьяняя своим ароматом. Ким едва заметно кивает, а лукавая улыбка сама растягивает уголки губ, он внимательно смотрит на чужую лохматую макушку, а после резко втягивает Уена в ленивый поцелуй. Воздух в легких резко спирает, вместо него тело наполняет другой — приторно-сладкий, точно яд. Вместо крови по сосудам медленно начинает разливаться жгучая лава желания, а кончики пальцев неизменно начинает жечь от нетерпения. Блондин веки смыкает и только пушистые ресницы чуть дрожат от каждого ленивого, словно заново исследующего, поцелуя. Боится вновь в расплавленном море дорогих глаз утонуть, как тонет в кружащих голову ощущениях. Они сплетают ладони, а сияющие ленты невесомо оплетают руки, обвиваясь змеей вокруг шеи и волной струясь по груди. Северное сияние будто создавало некий барьер или портал, переносящий их в другой мир. Их мир. В нем неизменно пахнет сиренью и немного морозом, а вместо солнца и луны ленты северного сияния, что растягиваются по внутреннему двору поместья и заливают его светом. И когда в легких совсем не остается ничего, кроме сладкого хмеля сирени, только тогда блондин отрывается, жадно хватая кислород губами. Покрасневшее лицо отлично видно в ярком свете падающих небесных тел, и легкий удар в плечо вызывает только приступ счастливого смеха. — Я тебе буквально секунду назад говорил, что это незабываемое редкое зрелище, которое можно увидеть лишь раз в году, а ты решил его пропустить целуя меня, — зло поджатые пухлые, зацелованные губы вызывали только умиление, но никак не страх, и шкодливая улыбка расцветала на довольном лице брюнета — Ким Хонджун, ты…! Блондин замолкает, когда разглядывает в свете звездопада и сверкающих лент, улыбку на лице колдуна и полностью сдувается, неспособный, и даже не пытающийся, злиться на этого парня. — Хитрый лис, — разворачивается спиной, сразу оказываясь в крепком капкане объятий и давящий довольную улыбку, когда ощущает чужой подбородок на своем плече, — Хитрый, но любимый.

***

Каждый выдох выбивается из груди мучительной болью и хриплым, задушенным в зародыше, криком. Он понимает, что облажался и нервы натянуты до предела, от ужаса вновь бурлящей по венам магии. Она искрами пропитывает каждый клочок тела, сверкает в смольной темноте ночи, расползается по коже отвращением к самому себе и своей сущности.

И виной.

Сан боится глаза поднять и даже рта раскрыть, ему и дышать стыдно, от мысли, что он завалил самое первое задание без этого чертового китайца. Он варится в соку оскорблений и проклятий на самого себя, закипает на беспощадном огне вины и лишь старается загнать ненавистную силу за ребра, чтобы никогда не вырвалась из костяного плена ветвей. До боли хочется выхаркать каждую пульсирующую внутри частичку магии. Кожу живьем содрать, чтобы не ощущать такое ласковое спокойствие, тонким ручейком затекающее в сознание от шепчущего шелеста листвы и игривых подмигиваний далеких звезд.

Он отказался от этого.

Но магия не отказалась от него. И пускай он сделал все, чтобы охотники смогли лишить его силы, постоянно носил медные украшения и пил настой из морской росы, ни разу не пропустил еженедельные осмотры у Самуэля — он делал все, чтобы изничтожить отвратительную часть себя, даже если она была его сущностью. Да только все усилия были напрасны. Совершенно каждое. Каждый день наполненный нескончаемыми приступами муки. Бессонные ночи, во время которых он давился собственной кровью и беззвучно кричал в пустоту от, выламывающей каждую косточку в теле, боли. Сумашедшие видения застилающие глаза от планомерного употребления отравы для его организма и сотни уродливых шрамов, отобравших у него тело, когда огромные гнилые волдыри, от ношения ядовитого металла, лопались.

Все было впустую.

Бывший колдун спрятал лицо в ладонях, не желая показывать свои слезы тому, кто дал ему новую жизнь, хоть она и была полна страдания и мук. Он даже не дергается, только со свистом вдыхает воздух, когда слышит тихие шаги за спиной и вскоре чувствует руку, с огрубевшей кожей, ласково зарывающуюся в волосы. — Они так сильно отросли, — спокойно кидает Чонхо, пропуская, некогда белоснежные, сейчас потемневшие пряди меж пальцев. Он нисколько не винил парня и уж тем более не сердился на него, но Сан почему-то считал, что должен быть идеальным охотником, забывая, что не должен быть им вообще. Было неизбежно, что однажды магия вырвется наружу, и было настоящей удачей, что они были на задании и никто об этом не узнает. Чонхо об этом позаботится. Сан доверился ему и пошел за ним, и он сделает все для его защиты, даже если ему придется предать идеалы Ордена. — Пошли успокоимся, не дело возвращаться с опухшими глазами, — ласково, как маленького ребенка, — хотя почему как, Чхве Сан и есть маленький ребенок, нуждающийся: в крепких объятьях по ночам и вечной заботе; пушистых носочках, чтобы шлепать ими по полу их маленькой квартиры на базе, и обязательно большой пузатой кружки для ночного какао, — берет за руку и ведет в противоположную сторону от их пути. За спиной едва слышно шмыгают и пухлые пальчики крепко сжимают, покрытую загрубевшими от времени мозолями, руку. Сан настолько сильно доверяет охотнику, что попроси он умереть прямо сейчас, тот бы так и сделал. Эти отношения абсолютно больные, что они даже не замечают то, что когда-то необычная дружба переросла в самую настоящую зависимость друг от друга. И хотя Самуэль видел все это, и возможно даже предпринимал попытки исправить ситуацию, поставив им в пару Минхао, но это не помогло. Короткий лесок быстро заканчивается, встретив их высокой, деревянной смотровой башней. Она явно была заброшена и не использовалась как минимум пару веков, если судить по обвивших основание постройки кустарникам и зеленой траве. Чонхо поворачивается лицом к брюнету и берет обе руки в свои, несильно сжимая, будто позволяет в любой момент вырвать и сбежать — оставляет право выбора. Они осторожно поднимаются по крутой деревянной лестнице, чьи половицы натужно скрипят от каждого шага. Все это время Сан взгляд от чужой улыбки не отрывает, от чего-то задыхается. Хотя ночной воздух был свеж и приятен, но ему все равно не хватало кислорода в легких. Шатен рук не разрывает, даже когда наконец они достигают цели, мягко и еле ощутимо, точно касание крыльев бабочки, поглаживает большим пальцев кожу. И только когда они останавливаются в центре круга башни, резко тянет Сана на себя, притягивая в объятья и сразу падая на пол. Брюнет удивленно охает и зажмуривает глаза, утыкаясь лбом в чужой, крепко обвивая руками за шею. Он чувствует теплое дыхание на своей щеке и старается не дрожать, и пускай он знает, что Чонхо подумает, что дрожь вызвана холодом, он все равно натягивается весь как струна и впивается ногтями до кровавых полумесяцев. Открывает веки очень осторожно, сразу тонет в покрытых ледяной коркой глазах и резко, точно испуганно, выпрямляется, замечая довольную улыбку, что любимым пуховым одеялом ложится на плечи. Сан не заметно для самого себя отзеркаливает ее, и удобнее устраивается на коленях охотника, интересуясь: — Зачем мы здесь?  — Закрой глаза и посчитай до, — задумывается на секунду, смешно сморщив лоб, — Скажем, тридцати, — брюнет хмурит брови и чуть дует губы, но послушно прикрывает веки и считает. Чонхо видит, как загораются первые яркие точки, своим сиянием оттеняя тусклое свечение луны. Как резко срывается одна из них, расчерчивая, сверкающей синим светом, линией темное небо. Незабываемое зрелище, что можно увидеть лишь раз в году на закате лета, начинало свое представление. Сан резко распахивает глаза, с нетерпением ожидая раскрытия интриги, и теряет весь воздух, задыхаясь от восторга: — Это персеиды и они такие же яркие, как и твой дух, — шепотом говорят ему на ушко и уютное тепло разливается по коже, а может это было тепло объятий, но горечь первого задания улетучилась мгновенно. Некогда песчаные замки доверия и любви затвердели, приобретая кристальный оттенок, когда молния потрясения ударила в них. И пускай они все еще хрупкие словно хрусталь — каждый из них постарается закалиться, чтобы даже смерч не причинил вреда их замкам.

***

Языки большого костра жадно тянулись вверх, будто желая поглотить в свою пасть луну и звезды, а счастливый смех рассыпался искрами веселья тут и там. На лицах светились улыбки, а в глазах искренняя радость. Прохлада ночного воздуха смешивалась со сладким медовым ароматом, источаемый плотным цветочным ковром алиссумов, зацветающих лишь с наступлением сумерек. В разноцветном густом покрывале из мелких соцветий утопали босые ступни, и щекочущее чувство искрами пробегало по коже, стоило поддаться общему веселью и сорваться наперегонки с другими оборотнями. Всеобщее счастье проникало со вдохами в легкие и заставляло беспричинно смеяться, ощущая упоительное чувство эйфории. Только один человек, — а вернее волк, — не ощущал всеобщего радостного пьянства: кривил губы в подобие улыбки, крутил в руках полный деревянный бокал вина и мыслями находился совершенно в другом месте. И когда свадьба подошла к самому главному моменту чудесного события: Минги скучающе обернулся и с такой же апатией перепрыгнул через, последний раз высоко вспыхнувший, костер. Пламя слегка лизнуло пузо, оставляя в приятном смешении ароматов горчинку паленой шерсти, что немного щипало нос, но не вызывало отвращения. Костер окончательно потух, а вокруг одни за одним стали вспыхивать зеленые факелы в руках стаи, заключая в круг женящуюся пару. Пальцы переплетены, в глазах искрится ничем не затуманенная любовь, в блуждающих отблесках ведьмовского огня. Парень ласково убирает прядь распущенных волос за ушко, с умиротворенной улыбкой мягко целует в уголок, не отрывая взгляда от глаз любимой ни на секунду. Девушка повторяет его движения, с той лишь разницей, что со звонким смехом ерошит короткие волосы любимого и высоко запрокидывает голову, смешно сморщив нос. Пара соприкасается лбами, трется словно котята кончиками носа и прикрыв глаза надевают друг другу на шеи кулоны с драгоценными минералами, собственноручно добытыми и тщательно обточенными. Старейшина — статный мужчина с благородной сединой в волосах, — произносит слова обряда и когда последнее буквы слетают с языка, тогда пара счастливо целуется, крепко обнимая друг друга. Ободрительные возгласы эхом разносятся по поляне, волнуя пестрый ковер цветов и с ветром эхом разносятся по лесу. И только Минги завистливо втягивается в себя воздух — он мечтает о том же. Вновь загорается огромный костер, а оборотни принимаются водить хоровод, пока старейшина дарит молодоженам подарки от всей стаи. Друзья тянут Минги в толпу, предлагают повеселиться и не грустить в стороне, но тот с кислой улыбкой качает головой и отказывается. Отходит чуть дальше от шумного празднества, краем глаза он замечает ослепляющий росчерк и быстро вскинув голову, видит как на темном полотне неба ярко загораются одна за одной синие точки, сверкают так ярко, что кажется солнце ничто по сравнению с ними и резко срываются вниз, расчерчивая чернильное небо сияющими линиями. Он слышит восхищенные крики остальных и закрывает глаза, шепчет про себя фразу, жалко тонущую в шуме оборотней: — Найдись, моя ваниль.

***

Хруст разминаемых позвонков разносился эхом по первому этажу огромного частного дома. Юнхо рассматривает потолок, думая, что во всем этом доме, где живет около двадцати человек, он единственный не спит и занимается самым отстойным делом на свете — зубрежкой. Спина давно затекла, как и шея, а разминать их было просто адским трудом, буквально самой настоящей мукой, которую могло придумать человечество. Медленно сантиметр за сантиметром подросток возвращает взгляд на раскрытый учебник по ботанике и еле слышно, сквозь зубы скулит. От ровных строчек букв перед глазами уже двоилось и красочные круги расцветали стоило прикрыть веки хоть на секунду. Голова ощущалась, как мешок гнилых яблок — тяжелой и мокрой. По вискам нещадно долбил дрелью недосып и прочитанные абзацы совершенно не хотели усваиваться, устраивая, Олимпийские не иначе, гонки на задворках сознания. Он предпринимает еще одну попытку и читает всю страницу с начала, вяло шевеля языком, когда проговаривает латинское название растения, — он за всю жизнь столько не говорил, сколько за сегодняшний день. Юнхо сдаст чертов экзамен по травам именно на этой неделе и ни днем позже, да только причудливые латинские буквы насмешливо смеясь прыгают между слов и показывают язык. У него ничего не выходит, слова просто не запоминаются или не хотят, и день плавно перетек в ночь, а лампа над столом сама ярко зажглась, стоило солнцу улечься спать. — Даже солнце спит, черт! — с искренней завистью причитает в пустоту и вновь сверлит злым взглядом белый потолок. Над ним в каждой комнате сладко спали его соклановцы, напрочь отказавшиеся ему помогать, а некоторые даже игнорировали его. В основном те, кто не мог ему отказать. Он знает, что ему нужно самому все выучить, без всякой магии и зелий, без амулетов и различных читерских штучек, но как же это было тяжело. Тяжко вздохнув, Юнхо устало закрывает глаза и усиленно трет их кулачками, поэтому не видит, как на кухню зашел Есан, оставшийся на летние каникулы в общем доме, а не забившись в свою квартиру, как обычно. — Сделать кофе? — звучит прямо над ухом, отчего подросток роняет толстую книгу на пол, и испуганно оборачивается назад. Юнхо и не знал, что старший все еще в доме, и за собственный помятый вид резко стало стыдно — не так он должен выглядеть перед Есаном. В горле резко пересохло, а все мысли повылетали из головы — так было всегда, когда старший оказывался рядом и улыбался так мягко, прямо как сейчас. Шатен кивает сам себе, отмечая залегшие под глазами синяки недосыпа и общий пожеванный вид, причем жевали раз десять, подростка, и идет готовить кофе для двоих. Тишина в комнате прерывается только постоянными зевками Юнхо и шипением закипающего бодрящего напитка, тщательно помешиваемого старшим. Он краем глаза следит за подростком и замечает, что тот кажется уснул и грозится сейчас упасть со стола — это выглядело забавно. Юнхо такой энергичный парень, но даже у него иногда садится батарейка. И когда пенка в джезве громко зашипев, грозится перелиться через края, тогда блондин резко поднимается и падает на пол, видимо решив составить книге компанию. Старший едва сдерживает смех, маскирует его под приступом кашля, и делает вид, что не замечает подозрительных взглядом Юнхо с пола. Тот глаза перестает щурить, только когда ему вручают кружку кофе и предлагают, все еще покашливая (посмеиваясь): — Давай, ты сделаешь перерыв, — аккуратно цепляется за мизинец и тянет к большим стеклянным дверям, открывающим вид на внутреннюю территорию, переходящую в небольшой лес. У Юнхо глаза как два диска луны, такие же огромные и удивленные, а ноги путаются точно так же, как сам парень в собственных чувствах. За ребрами поселяется нечто и буйно расцветает, от трогательного жеста и переплетенных вместе мизинцев. Выглядело как обещание, и пусть Юнхо не знает чему, но довольная улыбка появляется на лице, а в глазах загораются звездочки ярче, чем их большие братья на небосводе. Пара едва успевает сделать несколько шагов, как легкий свист звучит в ушах, а на небе появляется синяя линия. Младший голову вскидывает и широко раскрыв рот, смотрит во все глаза на сверкающие точки, что в начале ослепительно засияют, а потом резко сорвутся вниз, оставляя ослепительные росчерки, переливающиеся всеми цветами радуги. Усталость быстро вытесняется искренним восторгом, впрочем как и ботаника, что зажигал другое чувство. Оно медленно варилось, подогреваемое падающими звездами, закипало от греющего руки кофе в небольшой кружке и с шумом бурлило, пуская розовые пузыри, от каждой ласковой улыбки старшего. Юнхо старался спокойно дышать, но кажется только задыхался, топимый трогательными действиями и ненавязчивой заботой.

<right>Кажется, это называется любовь.

Та самая, что будет и после смерти. </right> Сверкающие звезды тонули за темной линией горизонта, а он тонул в собственных чувствах.

***

Железный запах крови пропитал, казалось, каждый клочок кожи и редкими каплями стекал по ребрам, при каждом вздохе. Маленькие озерца рубиновой жидкости загорались точно небольшие пожары, стоило очередной звезде резко сорваться вниз со своего места. Казалось, будто последние чувства умирающего горели в этом причудливом огне, в мольбе о спасении.

Но его не будет.

Еретик с едкой насмешкой смотрит на сверкающие небесные тела, в последний раз светящиеся так ярко, и едва сдерживает язвительный смех. Он с неким налетом надменности, что кривой улыбкой застывает на лице, следит за идущими по своим делам людьми, резко останавливающими, чтобы загадать желание на падающую звезду. Брюнет знает того, кто точно также тратил бы свое время и кто счел бы обычный метеоритный дождь — незабываемым чудом, которое обязательно нужно увидеть. И если раньше, мысли об этом человеке дарили эфемерное чувство счастья, миражом туманящее сознание, то сейчас вызывали только далекую ностальгию и едва заметную улыбку. Блестящее зрелище творящееся в ночном небе не вызывало у еретика восторга, только скупое признание и рождало мысль, что сейчас бы заговаривать зелье или артефакт. Да уж в крайнем случае, испытывать новое заклинание с мелким, но никак не наблюдать за глупой смертью пса, решившим обмануть судьбу. Каркающий стон боли выдергивает Сонхва из размышлений, громкое бульканье и систематическое икание, заставляет брюнета перевести глаза на источника шума и усмехнуться. Оборотень задыхался от боли и страха, стоило ему посмотреть в глаза цвета меди, в которых хлопья пепла плавно кружат. Он захлебывается собственной кровью, стоящей в глотке, быстро пачкающей руки, грудь и поцарапанный в драке пол. И возможно, останься в брюнете нечто человеческое, что не умерло бы, когда он утонул в безумии вины и бессилия, Сонхва посочувствовал бы — добив псину.

Но единственное светлое, что в нем осталось, было лишь для определенных людей.

Поэтому он звонко и задорно смеется, когда видит, как смертный переводит загнанный взгляд, в котором читается отчаяние и стойкое желание жить — вызывает у брюнета отвращение. Он уже видел такой взгляд, на скулах вздуваются желваки, и черты лица заостряется, вызывая первозданный ужас у оборотня, бросившего вороватый взгляд на своего мучителя. Умирающий быстро глаза зажмуривает, веки сжимает так сильно, что в уголках глаз лучики собираются, и еле шевелит, потресканными до некрасивых язвочек, губами.

Для того, чтобы через мгновение умереть.

— И не стыдно тебе разлучать истинную пару? — насмешливо тянет старший из еретиков, проводя, светящейся ведьмовским светом, рукой над головой, находящейся в бессознание, девушки, — стирает ей память. Сонхва раздавливает в руке вырванный у псины язык, после брезгливо стряхивает кровь с руки. Убирает отвратительного вида кашицу в специальную колбу, — мелкий просил у него язык оборотня, — и поворачивается, чтобы ядовито ответить: — Предназначенность кому-то редко приносит счастье.