Desire

Руки израненные, в синяках — скользят по клавишам, невесомо касаясь, но не нажимая; синтезатор покрывается пылью вместе с их существованием, но сил ее смахнуть уже не остается; и одной пронзительной нотой разбить бы тишину, раздробить, заполнить вместо молчания музыкой — но иррационально страшно. Когда не остается слов, спасаешься лишь молчанием. Сказать бы: понятно без слов. Но это ложь. Ничего не понятно. Возможно, боль читается в высыхающих на щеках слезах. Возможно, аккомпанимирующие дождю всхлипы должны быть венцом истории. Все возможно — кроме хоть какого-то утешения. У Гонхака футболка с рукавами короткими, тканью тонкой; мелко дрожит и растирает время от времени предплечья. Пальцы Енджо все еще над клавишами, над их возможностями все изменить; сублимировать бы каждое сверхтонкое чувство в мелодию, в слова, свести под тусклым студийным светом и залить на саундклад. По сути — мало что даст. Панацея на краткий срок, буквально до следующего едкого замечания, которое острым лезвием пройдется по натянутым нервам. Лопнут как струны гитарные. Глухой звук как схлопнутая вселенная. Сначала сжимаешь зубы и кулаки, потом запираешься в четырех стенах и сдерживаешь рыдания; топчешь жалость к себе лишь бы Гонхак не видел. Он ведь уже — надломленный. Из тех, что храбрятся, но внутренне из пепла состоят: вошли призрачные надежды, вскормленные намеками, светлые мечты, крепкие убеждения, какие-то принципы. Кто-то держится на кофе, они — на любви к музыке. А забери ее, останется околокосмический вакуум и по нулям планов на будущее. Неприятная картина серой грусти; кончаются краски с той же скоростью, что и время на репетицию; изматывающие тренировки и пересохшие губы, горло; и пермаментная боль во всем теле, от которой короткий сон в три часа не избавляет. Это вот — их плата. За какие-то возможности и прочее, что стремительно важность теряет. Енджо хочется обнять Гонхака и пообещать — все хорошо будет. Вот увидишь, малыш, за руки возьмемся и преодолеем. Понадобится если, подставлю плечо. Протащу несмотря ни на что. Даже если цветочная дорога окажется усыпанной битым стеклом, даже если небеса низвергнутся дождем, создав нулевую видимость. Даже если покажется, что окружающая тьма душит, с воздухом выжимая саму жизнь. Даже если так.  — А когда дебютируем, напишем песню. Вдвоем, понимаешь? Посмеемся над всем этим. Сумасшедшими покажемся, но выскажемся. Голова Гонхака — на коленях Енджо. Глаза закрыты, губы шепчут что-то, что не разберешь. Вероятно — репетиция слов к завтрашней проверке. Каждое пропитано надеждой хоть сейчас не оплошать и получить что-то кроме критики. Хоть немного благодарности и похвалы за старания. За кровавые мозоли и потянутые связки. За ежедневную мигрень, которая давно уже от мрачной осенней погоды не зависит. — Я же не брошу тебя, понимаешь? — от клавиш отнимает руку. — У меня сейчас вся зацикленность на тебе, — прядки темные со лба убирает. — Не давлю, но если плохо тебе, то и мне тоже. — Мне жаль. Прости, — голос Гонхака хриплый, слова обрывается у самого окончания. — Тебе лучше тренироваться, а не со мной сидеть. — Не извиняйся. Я сам устал. Хочу с тобой посидеть. Но не здесь, очевидно. Где-нибудь под солнцем бы. Чтобы тепло было и на душе легко, чтобы из одних наушников слушать музыку и не думать — буквально ни о чем. Просто дышать и существовать, и не следить за временем, оценками. Не оглядываться ревниво на сверстников и думать — ты их или они тебя. Кого из вас завтра публично унизят, прикрывая это заботой. Кого сломают — как Гонхака. — Уехать бы, — вторит мыслям. — Может, легче станет. Временно без музыки. Синтезатор оставить дома и все программы удалить. — И не искать в каждой детали идею для текста? — Да. — А ты справишься с такой жизнью? Конечно же ответ тут — нет. Может, ненадолго — но скоро же ломать начнет. В какой-то момент такой образ жизни и музыка проникают под кожу, в кровь, с ней ядом по организму разносятся, и ты либо расцветаешь, либо иссыхаешь. Либо к тебе прикованы взгляды восхищения, либо жалости. Либо как сейчас — отвращения. В глазах большинства они до сих пор те, кто сбегает от нормальной работы ради эфемерного удовольствия и славы. А у Гонхака из-под одежды торчат следы этого побега — кровоподтеки. У Енджо пелена перед глазами. И случайное касание клавиши; оба вздрагивают, когда от стен эхом разносится одинокая нота. Гонхак цепляется за толстовку Енджо; затаенная мольба во взгляде; и осознание — времени не осталось. День начался. Дождливое утро. Сонные взгляды. Усталость. И десятки историй, которые не расскажешь.