Desire

Одинокая — дождевая? — холодная капля срывается на вытяную руку Лидо, разбивается о кисть, с фаланги указательного пальца стекает до фаланг сначала безымянного, а затем мизинца. Вторая капля попадает на лицо, от брови стекает на скулу прозрачной слезой. Или кровавой дорожкой. В их мире — одно из двух, или или, но без иллюзии выбора. Хотя нет, выбор есть — убей или умри. Выпусти пули или поймай ее грудью, головой, позвоночником; кастетом раздроби чужие кости: ребра, подвздошные, ключицы, скуловые, височные — или преврати собственные в бледные щепки; лезвию ножа дай опробовать чужой плоти или… Нет нужды заканчивать. Выбор очевиден. В эту ночь для Лидо, возможно, не очевиден. Он может делать вид, что не замечает снайпера в паре крыш от них. Может пытаться забыть о тяжелом собственном имени — Л и д о, четыре буквы, два слога, две гласных, две согласных. Как же он, черт возьми, ненавидит его. В конце-концов, он даже упрямо может игнорировать тяжесть револьвера и боль в затекающей руке. Но. Чертово но. Закрывая глаза, Лидо поднимает голову к небу. Легко может представить сферическую бледную луну и тусклые звезды — на первых этажах их вовсе не увидишь от неоновой рвоты города, фальшивого света фонарей, банально нежелания поднимать голову. Смотри лишь под ноги, но не по сторонам, не куда-нибудь вверх, смотри только под ноги, и тогда с убогой работы доберешься до дома живым. Они что, в клишированном криминальном фильме, которые крутят по федеральным каналам? Лучше бы, наверное, так, чем: очередная из его двух тысяч трехсот восьмидесяти шести ночь; забирающий под выпростанную из брюк рубашку ветер — куртка не помогает, черт знает, зачем он вообще ее тогда надел; вместе с тем, удущающая тишина на всем пространстве; до земли десятки или больше сотни метров, а считая в секундах свободного полета… Неважно, сейчас не до математики. На вдохе Лидо приказывает себе успокоиться, на выдохе признается, что не может, как не может перебороть почти лихорадочную дрожь или комом в горле тошноту; по десятибалльной шкале боли он ставит себе одиннадцать и ногой давит привычную гордость. Сердце, кажется, останавливается. Или бьется так быстро, что вот-вот остановится. Возможно, Смерть уже держит костлявые длинные пальцы на плечах Лидо; возможно, ее шепот он различает в ветре и обманывает себя привычным «это воображение, это побочное от тех таблеток, от тех чертовых таблеток Гонхи, не думай об этом, не думай об этом, не думай об этом». — Не думай об этом, — дублирует вслух его мысли Рэйвен, напоминая о себе. А ведь у Лидо почти получилось забыть. Вместе с тошнотой к горлу подступает истерика и Лидо буквально на части разрывает-разрывает-разрывает, а одновременно с тем сдавливает, будто он — на дне какого-то океана, будто он сполна ощущает это давление, это бесконечное давление. И нет сил даже на очередной вдох, не говоря уже о — попытках всплыть. В их группе порой гуляет шутка, что всплывает только мертвецы. В их группе ни у кого не хватит смелости умереть хотя бы для того, чтобы спрятаться от тьмы. От тьмы в еще большей тьме. Во тьме смерти от тьмы собственной души. Какая ирония. Какая противная игра слов. Возможно, сегодня красивая ночь. Впервые за неделю почти безоблачная. Возможно — думает Лидо, — за его спиной завораживающий вид: город с высоты двадцати девяти этажей, пересекающие линии неона, слетающиеся на них мотыльки; кажущаяся сейчас монументальной радуга веселья и визуального благополучия — пожалуйста, не задумывайтесь об отдельных судьбах, просто продолжайте топить свою сообразительность в алкоголе. — Этот город уже не спасти, — вновь заканчивает Рэйвен его мысль. Так умеет только он. Только он понимает по взгляду и жесту, не переспрашивает, не настаивает — и еще сотни «не». Может, на периферии сознания Лидо понимает, что сейчас происходит очередное «не», когда ему можно не говорить, Рэйвену не нужно отвечать — не, не, не. Вот черт — ловит себя на мысли, — даже с разбитой опухшей губой, даже в грязной мятой толстовке и с растрепанными волосами — Рэйвен поразительно прекрасен своими мягкими чертами лица, своей легкой улыбкой в уголках губ граничащей с серьезным темным взглядом; он завораживающий как отражение пламени свечи в лезвии меча или ножа, как интересная история на пожелтевших страниц, как беспечный полет черных воронов над их головой. Рэйвен. Ворон. Лидо позволяет себе усмешку — над очередной иронией. Знакомы сто восемьдесят три дня, но подмечает лишь только сейчас. Может быть, потому, что раньше не было времени и было — тепло тела Рэйвена, лишающее мыслей. Были горькие от сигарет губы и его обделенная ласками солнца бледная кожа; как же Лидо любит (любил?) губами водить от челюсти к кадыку, затем до ключиц, и дорожкой поцелуев к широкой груди, к чувствительным позже выступающим ребрам с россыпью родинок. Находя в нежности утешение, от отдавал себя без остатка, он выматывался и утром не мог говорить, он терпел боль на заданиях, а оставшись один — касался алых отметин на собственных плечах или шее, трясся, но — был счастлив. Как же хочется поцеловать Рэйвена прямо сейчас. Прижаться к нему всем телом, позволить пригреть себя как котенка озябшего, стать маленьким нуждающимся в ком-то мальчиком. Оттянуть распухшую губу Рэйвена, языком коснуться запекшейся крови; руками зарыться в его волосы; стоять на коленях чтобы вровень с ним и не замечать холодных луж, мокрых брюк. Но между ними — вытянутая рука Лидо, враждебная сталь револьвера, ощутимое отчаяние и отголоски старого «никто не узнает». Никто не узнает, что они — из разных соперничающих групп — нашли утешение друг в друге, когда город погружается в мрачную пучину, оставляя вместо людей — силуэты на окровавленных стенах. Пищу для дворовых псов с оскаленными пастями. Каждый день на первой полосе — уже никого не удивляющие новости. Гниль. Лидо перекладывает револьвер в левую руку. Слова Рэйвена ранят сильнее пуль самого высокого калибра. — Ты знаешь правила. Или ты, или тебя, — он сглатывает, облизывает губы — единственное, что выдает нервозность. — И знаешь, чему я не позволю случиться. — Убить меня, — заканчивает Лидо. Еще несколько капель скатываются по щекам — и лишь спустя минуты Лидо понимает, что это не дождь. — Ты не несешь за меня ответственности. Ты не становишься моим защитником оттого, что старше или сильнее. — Но я все еще не позволю умереть тебе. — Упрямый. Но конечно, глядя правде в ее пустые глаза — у Лидо пальцы на спусковом крючке, у Лидо в кармане запас патронов, у Лидо все еще эхом в ушах приказ; у Рэйвена же — пустые руки, любовь меж ребер; глупая. Тупая. Ненужная. Так ему свойственная. Самоотверженность. — В лучшем случае нас отправят на разные концы страны, — его голос звучит слишком спокойно и сухо, Лидо ловит себя на мысли, что ненавидит сейчас этот тон. — В худшем, одного из нас убьют, и ты, черт возьми, будешь именно тем, кого убьют, если прямо сейчас не выстрелишь в меня. Убей или умри. Выученные наизусть правила. Выгравированные на их костях. Отпечатанные на сетчатке глаза. Выбитые на самом существе их. Убей или умри — не беги, не делай поблажек, не дави на жалость, просто убей, нажми на чертов спусковой крючок, дай пуле свободу и себе — тоже. У Лидо дрожат руки. Рэйвен обхватывает дуло, подставляя вплотную к своему лбу настолько, что — в сумраке не разглядишь нормально, но кажется, — кожа краснеет от соприкосновения с холодным металлом. И наверное дай Рэйвену волю, он сам все сделает, он не позволит Лидо пролить хоть каплю его крови, он до последнего будет защищать — и, глупый, закрывать глаза на простую истину, что за свою недолгую жизнь Лидо уже убил в несколько раз больше. Чувства сделали их мягкими. Уступчивыми. Нерешительными настолько, что где-то в циничной части души тошно становится. Почему быть человеком — настолько сложно? — Я не смогу жить без тебя понимаешь, да? Поэтому просто убей, выстрели наконец. Не делай вид, что не замечаешь снайпера! «Не делай вид, что не понимаешь, чей силуэт под прицелом» — заканчивает Лидо за Рэйвена. Но в этом нет нужды. Он все еще убегает от правды, все еще верит в возможность миража вместо происходящего, все еще пытается больнее закусить губу, чтобы от вкуса собственной горькой крови проснуться в неудобной кровати и перестать ощущать мерзкую тяжесть в левой руке. Маленький наивный мальчик. — Гонхак, — Рэйвен пытается смотреть ему в глаза. — Лидо, — отвергает и отворачивается. Вид отсюда и правда красивый. Как в первый раз, когда Рэйвен привел его на эту крышу. — Гонхак. Как во второй раз, когда Лидо доверился настолько, что раскрыл свое имя. Это была его первая ошибка. — Лидо. Забудь о Гонхаке. Как в третий раз, когда Рэйвен целовал его под теплым летним дождем — их общая вторая ошибка. — Я люблю тебя, Гонхак. И если ты меня тоже, то сделаешь правильный выбор. Убей или умри. И между тем Лидо думает — что можно ощутить холодное дуло собственным виском; можно закрыть глаза и после погрузиться во тьму навсегда; можно эгоистично забыть и о неоновой ночи, и о Рэйвене. (Как хочется еще раз ощутить вкус его настоящего имени. Енджо. Вслух. Разорвать им ночь. Разрезать наполненный напряжением воздух. Енджо). — Ты прекрасно знаешь, что не бывает единственно правильного выбора. — Бывает. Единичные капли превращаются в дождь. И было бы книжно-важным добавить что-то в роде «дождь скрыл его слезы» или «это небо оплакивали их любовь» — но к черту пустые слова, когда у Лидо нереалистичная киношная драма в его обычно серой жизни. Принятие решения слишком затянулось, и с каждой секундой их все сильнее и сильнее подталкивают к неизбежному. Ловушка захлопывается и им не выбраться. Нет таких лезвий, чтобы разрезать сети, которые накинула на них их жизнь. Вдох. Легкие обжигает огнем. Плавятся кости, сгорает сердце. Дыхание пахнет дымом. Выдох. Дается с трудом. Вдох. Рэйвен отпускает дуло револьвера, что-то одними губами шепчет, не разберешь, не прочтешь; тьма скрадывает слова, тишина ее верная помощница, и несколько сотен дней назад Лидо и Рэйвен — пусть по разные стороны, но — поступали точно так же. Выдох. По сути, открывая глаза и признаваясь себе — это утро действительно встретит лишь один из них. Вот только Лидо без Рэйвена уверен, что встречать его — не хочет. Вдох. Рэйвен без Лидо — тоже. Безысходность. Выдох. — Поторопись. Палец на спусковом крючке, потянуть на себя, не бояться отдачи, не закрывать глаза, пусть и хочется, не вздрагивать от звука выстрела, не сойти с ума, когда Рэйвен осядет на асфальт — бесформенный, безжизненный, бесполезный для города. — Я люблю тебя, — шепчет. Рэйвен часто-часто моргает. Лидо добавляет громче. — Я люблю тебя. Секунды тянутся как часы, когда он пытается найти в себе силы закончить, когда понимает, что не может сделать то, что раньше делал — десятки раз. Что-то во взгляде Рэйвена — покорность ли, неуместная нежность или отсутствие страха — завораживают. И лишь сильнее трясутся руки, когда в себе ответом Лидо находит липкое мерзкое смирение. Он сочится смирением. Он уже готовится остаток жизни существовать без Рэйвена. Он примеряется для более точного выстрела, хотя в этом нет нужды, потому что дуло и так — совсем близ головы Рэйвена. Теряется в тени его челки. Отвратительно. Вдох. Ночь пронзает выстрел. Дробит тишину. В клочья разносит дождь. Подхватывается эхом. Лидо отбрасывает на асфальт, мир становится с ног на голову, ночь обрушивается на него всей своей тяжестью и прижимает к грязной крыше, звезды осколками срываются следом, вынуждая закрыть глаза лишь бы не ослепнуть. Откуда-то словно издалека доносится окрик Рэйвена: истеричные нотки, тревожные интонации, мертвецы не умеют так кричать. Что-то горячее заливает лицо, стекает от виска к губам, ощущается солью и горечью, металлом. Почему не удается выдохнуть? Почему больше не слышно Рэйвена? Почему отдача такая сильная? Почему так больно? Ох черт, Енджо… Возможно, Лидо опоздал. Нечеткие образы под тяжелыми веками, неразборчивые отрывки криков над ухом, отпечатывающаяся на подсознании последняя дань киношным-книжным клише и драматургии: — … Ты же не оставишь меня! Лидо — нет, возможно, сейчас Гонхак — позволяет себе болезненную судорожную улыбку перед тем, как чужие ладони касаются его лица: Смерть или Енджо. Не оставить его. Одного. Будто бы сейчас у Гонхака есть выбор.