Забвение

Трудись, трудись! Но почему я должен Трудиться? Потому, что мой отец Утратил рай. Но в чем же я виновен? В те дни я не рожден был, — не стремился Рожденным быть, — родившись, не люблю Того, что мне дало мое рожденье. Зачем он уступил жене и змию? Джордж Байрон

      Мальчишки, заливаясь смехом, по-особенному звонким, таким, на какой способна только святая юность, еще не успевшая разорвать первичные узы, связывающие человека с природой или, если угодно, с Создателем, во весь опор бежали наперегонки по некошеному лугу, подминая ботинками свежую налитую влагой ночной росы траву. Выбившись из сил, они остановились и, тяжело дыша, спинами прижались к деревьям, одиноко стоявшим на опушке маленького леска, бывшего раньше охотничьими угодьями.       Здешние вековые дубы слышали пронзительный визг тетивы, призывный рев рога, отчаянный крик загнанного кабана и взволнованный лай гончих собак. Их жесткая поросшая изумрудным мхом кора бережно хранила память о людях, чья скоротечная жизнь краткой печальной трелью соловья проносилась мимо безмолвных зачарованных наблюдателей. Потомки могли позабыть своих далеких предков, но никак не мудрые древа. Родичи же их из Ноттингемшира некогда укрывали благороднейшего из разбойников, удалого Робина Гуда, служили ему верой и правдой, а потом видели его смерть, прощальный выстрел, с которым испустил последнее дыхание герой старинных баллад.       Таковы были они, могучие хранители лесов Англии, богатыри-патриархи, старейшие среди себе подобных, и даже теперь в самой их сердцевине теплилась искорка древнего величия, потерянного наследия кельтских друидов, одухотворявших детей природы, не наделенных даром речи. Язычники искренне верили в божественность корня дуба и ветви омелы. Может статься, именно сила их пламенной дикой веры, до сей поры витающей в воздухе, придавала дубовым рощам то неописуемое очарование, во всей красе являющееся гостям, вошедшим с миром под широкие кроны. Добродушные хозяева приветствовали путника шелестящей мелодией листьев, понятной одним оракулам давно минувших лет.       Ныне не говоря ни с кем напрямую, они могли даровать лишь вдохновение, легонько подстегнуть к новым начинаниям тех, кто пришел без злого умысла, без ножа или топора. И хорошее волшебство оставалось в мире, помогающее скромно, незаметно, являющееся удачей или маленьким чудом в чьей-то истории. Того же нельзя было сказать о темной стороне, породившей, например, ненасытных хладных тварей, ночью вероломно испивающих чужие жизненные соки. Эти адские выродки должны были скитаться по земле, повторяя незавидную участь Агасфера до тех пор, пока не найдут свою гибель от руки человека.       В холщовых рубашках, прилипших к вспотевшему от долгой пробежки под палящим солнцем телу, носители известных фамилий напоминали скорее простых деревенских ребят, нежели гордых потомков голубой крови, но то была бесспорно лучшая одежда для забав на открытом воздухе.       Женщины неодобрительно качали головами, когда чада сызнова отпрашивались на прогулку, задействуя все возможные рычаги давления на взрослых: они жалобно канючили, топали ногами, пускали в ход обаяние только для того, чтобы ненадолго вырваться на волю из-под присмотра и набеситься вдоволь. Надзирательницы опасались оставлять сорванцов одних, хотя дети даже не выходили за пределы собственных владений, ведь в случае чего отвечать пришлось бы им.       К великому сожалению вчерашних феодалов и слепо преданных традиционным порядкам чванливых слуг, времена уже были не те, что прежде. Чернь окончательно потеряла страх перед лордами-землевладельцами. Более того, эти примитивные создания даже смели возмущаться, зачем, дескать, господам столько свободных акров, которые можно было бы вспахать и засеять зерном. Как будто вселенское счастье заключалось в зерне. Увы, твердолобые простолюдины не могли уразуметь ценности девственной земли, не тронутой плугом.       Особенно яро сопротивлялась няня Стивена, вечно сокрушавшаяся, почему маленькому лорду не запретят в конце концов «убогие плебейские потехи». Ее фантастическому упорству способен был противостоять один человек в Рэйвенхилле — Уильям Инграм, настоящий кремень, больше всего на свете желавший, чтоб сын вырос сильным мужчиной. Подвижные игры, как он справедливо рассудил, вносили значительную лепту в это благое дело.       «Дай волю девкам, — ворчал бывало он, изливая душу такому же брюзге дворецкому, — здорового парня упрячут под пять замков и вырастят никуда не годного хлюпика. У семи нянек дитя без глазу». Настоящий пэр по мнению потомственного дворянина должен был быть крепок как духом, так и телом, дабы соответствовать званию человека высшего сорта.       К тому же, глава семейства всегда одобрял дружбу своего отпрыска с младшим Расселом, несмотря на то, что считал позднего ребенка бастардом, но так вообще думали многие в округе, если даже не все. От иссохшего древа, как известно, почек не дождешься. Однако если сам лорд Фрэнсис, закрыв глаза на очевидную супружескую неверность, безоговорочно признавал его законным наследником, то в будущем рыжий бесенок рано или поздно должен был стать влиятельным человеком. И тогда связи, самые прочные, приобретенные еще в детстве, могли неплохо пригодиться. Такой примитивной логикой руководствовался отец Стивена, напрочь позабыв о существовании целого мира за границами сухой рациональности.       Лорд Фрэнсис отпускал Филиппа на прогулки по той немудреной причине, что просто-напросто не умел противиться капризам малыша, с пеленок поработившего родителя. Раньше он подчинялся жене, теперь еще и сыну. Лорд Фрэнсис был в сущности замечательный человек, но до такой степени мягкий, что обыкновенно вызывал у окружающих исключительно сочувствие, нередко сопровождаемое и презрением. Кое-каким уважением он был обязан исключительно громкому титулу, передававшемуся из поколения в поколение.       Филипп раздраженно заправил за уши беспокойные рыжие прядки, постоянно падающие на лоб крупными волнами, и шальным взглядом окинул старую осину, которая раскинула свои густо украшенные округлой листвой ветви прямо над ними. Он, не говоря ни слова, упруго оттолкнулся от земли и, двумя руками обхватив ствол, пополз наверх подобно верткой африканской обезьянке.       — Эй, что это ты делаешь? — удивился Стивен, наблюдая за передвижениями макаки в человеческой шкуре. Лезть следом совсем не хотелось, он побаивался высоты.       — От тебя убегаю, балбес, до того твоя рожа надоела. С белками небось повеселее будет, — оглянулся через плечо мальчик, чуть не сорвавшись из-за вопиющей неосторожности, и скорчил дурацкую рожицу, высунув язык, словно только что не мог разбиться.       Оба непринужденно расхохотались. Вскоре Стивену опять пришлось удивиться. Он принялся было рассматривать грибы, которые скученно росли вокруг дерева. Такие важные, со светло-желтыми шляпками, они напоминали рыцарей круглого стола, собравшихся вместе для обсуждения будущего бриттов, готовых идти на смерть за своими легендарными предводителями. И вот когда он начал мысленно давать грибам подходящие имена: Ланселот, Галахад… в опасной близости от его правой ноги шлепнулась на землю увесистая ветка.       — Ты совсем уже?! — истерически прикрикнул он, с неудовольствием представив, как ощутимо эта штуковина могла ударить по макушке.       — Это твой меч, каланча, защищаться будешь, — как ни в чем не бывало объявил его товарищ.       — Вот слезешь с дерева, я тебя отлуплю, как следует. Твоя палка мне чуть на голову не упала!       — Надо было, чтоб упала. Может, умнее стал бы, — сверху послышалось ехидное хихиканье.       — Ах ты, маленький…! — рассвирепел Инграм, на полном серьезе вознамерившийся наподдать негодному коротышке.       Рассел был всего на пару дюймов ниже, но это не мешало мальчишкам с завидной частотой обмениваться шутками на щекотливую для ребят их возраста тему. Стивен для Филиппа был переростком, а Филипп для Стивена — недорослью, мелюзгой. Никто из них не обижался на очередной колкий эпитет, наоборот, они соревновались в остроумии, искусстве придумывать забавные оскорбления. Порой светлые головы объединялись, чтобы сочинить прозвище соседу или кому-то примечательному из прислуги. Особенно крепко доставалось старикам, ведь пуще всего молодость смеется над дряхлостью.       Они хлестались до синяков, в азарте не замечая боли, и при этом издавали причудливые боевые кличи, как бы изображая из себя настоящих воинов. Оба слыли горячими поклонниками античности, потому в бою, можно сказать, сошлись непобедимый Ахиллес и царственный Гектор. Стивен, то есть Гектор, упал первым, тогда Филипп, торжествующий любимец Олимпа, ткнул палкой поверженному сопернику в шею и провозгласил:       — Достойная битва. А теперь готовься к смерти, — солнце создавало ореол света вокруг пышной медной шевелюры победителя, венчая его триумф.       Стивену внезапно надоела игра, он отвернулся, перекатившись набок, и заметно погрустнел, глаза оказались на мокром месте, совсем как у девчонки.       — Ты чего? — опустился на корточки Филипп, отбросив свой импровизированный ксифос в ожидании объяснений. Объяснения оказались неожиданными, потому как он сам никогда не придавал значения тому, кто одерживал верх в очередной игрушечной схватке. Для него важен был сам процесс и веселье, которое можно было из него почерпнуть. Похоже, Стивен мыслил иначе.       — Ну почему ты все время выигрываешь?! Ведь я выше тебя и старше на год. Так всегда… — кулаком стирая слезы с лица, высказался наконец проигравший.       — Да ты чего, Стив? Совсем забыл, как ты меня отделал после праздника урожая? Ты тогда по-настоящему разозлился, и эта злость тебе всегда помогает, а меня вот только сбивает с толку. Скорее всего, ты даже мне поддаешься где-то в глубине души. Эй, не вздумай плакать. Я же тебя вроде как убил, а мертвые не плачут. Давай, поднимайся.       Филипп протянул руку, и Стивен охотно взялся за нее, но затем быстрым движением левой подхватил свое упавшее оружие и ощутимо ударил товарища по бедру так, что тот согнулся, хватаясь за ногу и заскулил, уязвленный редкостной подлостью:       — За что?       — За то что ты такой хороший друг. Мой единственный, — улыбнулся старший мальчик, потрепав все еще не оправившегося от внезапного нападения Филиппа по мягким волосам.       Филипп в свою очередь использовал ту же уловку и, продолжая притворяться страдальцем, со всей дури толкнул довольного блондина в грудь. Стивен плюхнулся на землю, Филипп на него, и так они катались, раздавая друг другу скорее шуточные, чем настоящие, тумаки. В тот день они были беззаветно счастливы, резвясь под ласковыми летними лучами Гелиоса, освещающими теплым светом короткий путь юности, блаженной поры, создающей те самые бесценные воспоминания, которые людям свойственно трепетно проносить через всю оставшуюся жизнь.

***

      — Я брежу, — вампир растерянно моргнул, затем широко открыл глаза, надеясь, что мираж исчезнет. Но он и не подумал исчезать. Должно быть, безумие зашло настолько далеко, что его мозг научился создавать обманчивые образы, ничуть не отличающиеся от реальности.       — Ты не бредишь, Стивен. Я здесь, настоящий, — со снисходительной улыбкой ответил тот, кто выдавал себя за Филиппа, умершего много лет назад. — Ты ведь не знаешь, что со мной стало, когда ты переехал в свой, гм, новый каменный дом. А значит, все возможно.       — Выходит… но как же… почему тогда только сейчас… — никак не мог поверить собственным чувствам Инграм. На всякий случай он тронул пальцем полу пиджака самозванца, чтобы удостовериться хотя бы в том, что рыжеволосый пижон — не плод его воображения. Так называемый Филипп, который, похоже, все-таки был настоящим сэром Филиппом Криспином Альбертом Расселом, графом Бедфордом, заметил этот странноватый жест и игриво прищурился. Точно так же, как раньше. Нет, вряд ли кто-либо на свете сумел бы повторить богатую мимику артистичного мерзавца.       — Почему не разбудил раньше? Что ж, друг, очень долгая история. Беру на себя смелость предположить, что тебе не по душе эта обстановка, — он отопнул от себя наполовину обнаженную смуглую девчонку, которая настойчиво цеплялась длинными ногтями за штанину хозяина заведения, как бешеная кошка, и бормотала что-то невнятное, еще и не на английском, — так что предлагаю перебраться ко мне домой, там гораздо спокойнее. И уж в чем я не сомневаюсь, так это в том, что нам есть, о чем поговорить.       Стивен был настолько смущен происходящим, что послушно подчинился мягким толчкам в спину. Филипп аккуратно выпроводил его сначала из богомерзкой комнаты, полной накуренных содомитов, а потом и из клуба. У графа в распоряжении оказался роскошный полированный до зеркального блеска автомобиль. Лорд Инграм, хотя и ничего не смыслил в современных железных конях, ни на секунду не усомнился — машина непристойно дорогая, на такой вывод наталкивало и то обстоятельство, что подобных он не встречал ни в Бристоле, ни даже в Лондоне. Они сели на просторное заднее сидение, обитое мягкой белой кожей. В салоне резко пахло какими-то восточными благовониями и играл джаз, музыка чужая для слуха пришельца из XIX века.       За рулем сидел водитель, как ни странно, не фамильяр, а обычный смертный. Стивен ночью мог ориентироваться по запаху, он издали чуял, идет ли по улице кошка, собака, молоденькая девушка или мужчина в летах. А в замкнутом пространстве восприятие обострялось вдвойне, хотя навязчивый аромат пряностей несколько сбивал с толку. Мужчина подумал, может быть, в этом и было подлинное предназначение едкого амбре — отвлекать вампира от аппетитного смертного, рядом с которым предстояло проехать достаточно длительное время.       — Ты уверен в нем? — тихонько поинтересовался виконт, кивнув в сторону шофера, седеющего итальянца с резко изогнутым острым носом и плотно сомкнутыми пухлыми губами. Он был бы, пожалуй, в некотором смысле красивым, если бы не полнота, подарившая обладателю изящного римского профиля массивный второй подбородок.       — Так же, как был уверен в моем немце, Петере. Помнишь его? Вы не очень-то ладили. Он, кстати, лет через десять скончался от затяжной чахотки. Жаль, я тогда был в Европе, бедолага остался в полном одиночестве, помер наедине со своими грехами. А этот парень хорошенько привязан ко мне, я обещал в будущем даровать ему свою силу, — говоря это, новоиспеченный миллионер недвусмысленно улыбнулся и подмигнул, как бы намекая, что рассчитывать смертному особо не на что. — Люди, чья воля подчинена узам крови, не слишком сообразительны, если тебе случалось с ними работать, то поймешь, о чем я говорю. Они выглядят, как куклы, да и ведут себя, как куклы. Слишком подозрительные субъекты, со стороны можно разное подумать. У меня такое было. Довязался полицейский, спрашивает, чья девочка, настаивает, что я накачал ее наркотой и хочу трахнуть. Один звонок все решил, но инцидент неприятный. Не люблю несправедливые обвинения, я же не накачивал ее наркотой в самом деле. Поэтому, когда возможно, стараюсь обходиться без них.       — Куда мы едем? — продолжил расспрос изголодавшийся по ответам мужчина.       — Как же, я ведь сказал — ко мне домой, в мое скромное жилище в Хампстеде, — особое ударение было сделано на слове «скромное». Стивен уже примерно знал, чего ожидать.       — А что с особняком в Бристоле? — поинтересовался он, вспоминая дом, с которым было связано немало приятных воспоминаний.       В этих воспоминаниях ему явился лорд Фрэнсис, пожилой аристократ невысокого роста со светлыми тонкими волосами, старательно зачесанными на широкую лысину. У него были добрые голубые глаза и пухлые, немного отвислые щеки, забавно содрогающиеся при смехе. А граф умел смеяться в отличие от вечно мрачного Уильяма Инграма. Иногда маленький Стивен мечтал о том, чтобы у него был такой папа, как у Филиппа. Он завидовал.       Матери он, правда, менять не хотел. Ему было довольно и призрака Патриции, покинувшей их слишком рано. Миссис Шарлотта Рассел не вызывала симпатий и раньше, она отталкивала своей жеманностью и напускной отстраненностью, причем не только мальчика, а всех, кто сколько-нибудь был с ней знаком, но когда Стивен узнал, что она изменяла своему славному мужу, зачав дитя от проходимца, он возненавидел эту женщину так страстно, точно сам был сыном графа.       В общем, наверное, граф и стал вторым родителем для Инграма младшего. Няня была слишком жестока, чтобы занять сокровенное место в сердце ребенка, а кормилицу по какой-то не известной ему причине уволили давным давно, когда малыш только начинал читать буквы английского алфавита. Ему нравился лорд Фрэнсис, а лорду Фрэнсису нравился дружок сына, он, как никто другой, ценил его спокойный темперамент и терпение, которым с роду не отличался чертенок Филипп.       — Все еще принадлежит мне, правда, через третье лицо. Я там открыл что-то вроде музея. Не окупается, но я в деньгах не нуждаюсь, так что содержу родное гнездо в убыток. А что же Рэйвенхилл? Он, кажется, в хороших руках, я наводил справки, им владеет некто Брунел, дальний родственник того самого, знаменитого инженера.       — Да, все так, он был в хороших руках.       — И что с ним? Ты его слопал? — ошеломленно выгнул брови граф.       — За кого ты меня принимаешь? — возмутился Стивен, подпрыгнув на месте от такого предположения. — Томас получил свои деньги и съехал. Ему такие большие площади ни к чему. Кстати говоря, это порядочный человек, очень похожий на типичного нашего современника. Мы расстались на хорошей ноте.       — Понятно… — судя по скучающему тону, собеседника не слишком интересовала судьба бывшего владельца родового имения Инграмов. — Гляди, вот мы и приехали.       — Скромное жилище? Ну, в общем, не удивил.       Огромное поместье было построено в викторианском стиле, сочетая в отделке красный кирпич и благородный беж. Фасад здания в точности соответствовал вкусам его владельца. Еще более впечатляющий по размерам участок был огорожен от мира за его пределами высоким забором, а за ним виднелась всевозможная зелень: кусты, кустарники, лиственные и даже хвойные деревья.       — Что-то вроде версальских садов, — с гордостью признался Филипп, оглядывая вычурные пейзажи, творения кисти сумасбродного художника. — Копия же, правда?       — А это что? Копия писающего мальчика? — мужчина указал рукой на белоснежный работающий фонтан, украшенный какой-то изящной фигуркой, не слишком хорошо различимой в сумерках.       — Ага, угадал. Разница — мой с крылышками. Типа, писающий Амур, маленький проказник, вечно молодой вестник любви. Посмотри, с каким презрением он орошает мрамор. Греки, между прочим, подошли ближе всех к истине, любовь — не взрослое чувство, она настолько примитивна по своей сути, что вполне достойна бога-младенца. Всесильного, поражающего не только обычных людей, но и высших существ. Даже они путаются в сетях этого беспощадного недуга. Иисус и тот погиб, пораженный любовью, к слову. Разве что она у него была иного толка…       — Не богохульствуй. И не оправдывай безвкусицу, — недовольно хмыкнул гость.       — Это ты еще внутри не был, — расхохотался рыжий философ, бесспорно гордящийся всеми своими изысками.       А внутри вопреки ожиданиям оказалось не так уж плохо. Интерьер, в сущности, почти повторял прежний, с которым Стивен свыкся очень давно. Из отличий выделялось великое множество картин самых разных стилей, которыми были увешаны стены, и заметное присутствие техники нового времени. Некоторые полотна на первый взгляд показались ему превосходными, а кое-какие захотелось выбросить на помойку сейчас же, немедля, чтобы они не оскверняли своим присутствием работы прославленных в мире авторов.       — Что-то вечно, — наконец кратко прокомментировал обстановку гость. Филипп ухмыльнулся, оставив эту реплику без ответа.       Он привел друга в просторную полукруглую комнату, выполненную в светлых тонах с четырьмя окнами в пол, и усадил на мягкий велюровый диван. Сам хозяин, закинув ногу на ногу, вальяжно устроился на причудливом подвесном плетеном кресле.       — А теперь рассказывай. Рассказывай без утайки, — изъявил свое самое насущное желание Стивен, и по голосу не было ясно, требование это или скорее просьба.       Серьезно, без шуток и колкостей, начал объяснять Филипп:       — Я не буду углубляться в подробности, иначе мое повествование может занять целую вечность, и нам потом попросту не о чем будет говорить. В общем, я тебя схоронил, все сделал, как следует. Люди уверовали в твою чистоту и непорочность, а слез на похоронах было даже больше, чем предполагалось, учитывая, что из близких родственников присутствовал только я — заботливая фея-крестная. Короче говоря, я остался доволен результатом нашего предприятия, но на сердце все равно было неладно.       Все больше меня стали беспокоить симптомы, о которых ты уже знаешь. Я обращался к врачам, но они только разводили руками. Кто-то старался выжать из меня побольше наличности, а взамен дать совет, которому грош цена. Никто не брался за мою зависимость, потому что повелителем и подчиненным ее был только я. Только мое бренное слабеющее с каждым днем тело. Оно на уровне нервных клеток агрессивно требовало новой дозы. А кто я такой, чтобы спорить со своими нервными клетками, м? Медицина оказалась бессильна, в итоге я только пожалел, что потратил на нее время.       В голову пришла сумасшедшая мысль. Поначалу я хотел разбудить тебя, молить на коленях, просить обращения, а там уж спи дальше хоть тысячу лет. Но зная, что ты наверняка откажешь, я бросил эту затею. Вместо этого принялся собирать сведения о вампиризме. Сколько мусора я перерыл прежде, чем нашел что-то стоящее. Постепенно пришел к выводу — очевидно, мифы некоторых народов, как это всегда и бывает, не возникли из ниоткуда. Они имели под собой твердый фундамент, а именно — факт действительного существования вампиров. Похоже, эти твари, то есть, выходит, мы наводили страх на людей с незапамятных времен.       Долгие поиски в конечном счете привели меня в Венгрию к одному весьма эксцентричному типу. Ходили слухи, что он вампир. Я и не смел надеяться на такую удачу. Сначала чудик чуть меня не сожрал, но, внимательно выслушав, понял, насколько я встрял, раз решил пожаловать в его логово из самой Англии и, распрощавшись с гордостью, требовать немедленной инициации.       Я был готов пойти на все, но он выдвинул просто ошеломляющие требования. Сказал, мол, у вампиров один черт жизнь бесконечная, так что сотню лет побудешь моей правой рукой, а потом — хоть на все четыре стороны. Разрешил вести свои дела в Лондоне, преимущественно, конечно, на расстоянии. Он меня не особенно ограничивал, но по первому зову я обязан был явиться к нему хоть со дна Тихого океана. Мой господин, его звали Шандор Фаркаш, не злоупотреблял своим незыблемым правом, однако с десяток раз мне и правда приходилось из шкуры вон вылезти, чтобы благополучно вытащить его из очередной передряги. Он просто нарывался на неприятности.       Видок у венгра был так себе, и люди его побаивались, особенно посвященные в тайну, да и вампиры, по правде, недолюбливали, но не только потому, что физиономия отталкивающая. Кстати, забавный факт об искусственном отборе: они предпочитают принимать в свои ряды только симпатичных особ за редкими исключениями, страшилы этакой чести не заслуживают. У них в восточной Европе существует целое общество, и не только там. Даже здесь, в Британии, есть, так скажем, клуб по интересам, а я их не нашел, когда суетился в поисках информации — слишком осторожные, гады. С Шандором мы сосуществовали почти душа в душу, хотя он меня, конечно, временами серьезно раздражал своей беспечностью. Представляешь, даже меня? Про твою историю я ему рассказал. И он, подумать только, строго-настрого запретил тебя поднимать. Сказал, исключено, тебе после такого фокуса надо помариноваться еще. Я не очень проникся его доводами, но подчиниться был обязан.       Так и прошло десять лет, а потом двадцать, тридцать… В сумме пробыл я у него в помощниках чуть меньше полувека, пока Шандор наконец не отошел от дел окончательно. На моих глазах мир пережил две мировых войны, уйму революций, переворотов… Двадцатый век выдался очень беспокойным, может, и к лучшему, что ты его не застал. Я, насмотревшись на разное такое добро вдоволь, посчитал эгоистично, прости уж, что тебе в этом страшном времени делать нечего. Тем более, я разузнал, что к тому моменту, как я смог распоряжаться собой самостоятельно, Лизы уже не было в живых. Не думаю, что тебя могло что-то удержать. К тому же, у меня самого было забот по горло. С тех пор пролетели еще многие годы, мы, то есть, человечество, как мне кажется, достигли стабильности, вышли на прямую, никаких крупных потрясений долго не случалось.       И тогда, уже прочно обосновавшись в Лондоне, я подумал, что лучше поздно, чем никогда. Ведь я все-таки предал тебя, предал свое обещание, несмотря на то, что мою свободу ограничили… понимаешь, всегда есть выбор. Полагаю, пробуждением ты обязан шайке бестолковых мародеров? По определенным каналам я вышел на Джонни Крэга, местного босса. Намекнул ему, что хочу отомстить одному человечку, вот и решил разорить семейный склеп чужими руками. Вручил ему круглую сумму и сказал, что в случае успеха потребую только треть от награбленного. В случае неудачи, если покойники окажутся пустыми — ничего, деньги остаются при нем. Предложение было подозрительным, но больно заманчивым.       После он связался со мной. Выяснилось, что один бедняга ненароком сломал хребет, другой слетел с катушек, хорошо поживились, ничего не скажешь. Парни были не слишком ценные, так, шестерки, я перечислил ему еще немного в виде компенсации, платы за молчание, и по итогу Джонни остался доволен. Я мог бы его грохнуть и не тратить деньги лишний раз, но даже я не всесилен, при случае связи могут сыграть, как надо. Услышав новости, я обрадовался, решил, старина Стивен в деле. Так и думал, что ты меня разыщешь, это было не слишком сложно, но я ожидал твоего появления чуть позже. Рад, что ты освоился быстрее, чем я предполагал.       Стивен тщательно обдумывал все сказанное. Выходит, пока он валялся в гробу, иссохший, как египетская мумия, Филипп повидал немало дивных мест, поучаствовал в не менее дивных событиях. Ему хотелось услышать подробности, например, про войны. В самом ли деле они были настолько глобальными, что затрагивали Африку или Азию, какую роль в них сыграла Великобритания, не растеряла ли честь блистательная отчизна, столкнувшись с какой-то великой угрозой? Но пока он спрашивал только то, что касалось непосредственно его возвращения.       — А что насчет картины? Я за ней приехал сюда.       — О, все-таки через картину, можно было догадаться. Я уже планировал твое пробуждение, когда отправился разведать обстановку. Решил заодно заскочить к родне твоей бывшей возлюбленной. Полотно могло оказаться для тебя ценным, я хотел сделать подарок, чтобы хоть сколько-нибудь загладить свою вину. Я уже отчаялся, думал, ничего не выйдет, когда этот тронутый дед собирался выпроводить меня из дома только потому, что я будто бы зарюсь на их фамильную реликвию. Похоже, мое появление переключило у него что-то в мозгу в худшую сторону. Скорее всего, к счастью, поскольку его сынок только тогда решился признать отца невменяемым. Ты ведь заезжал к ним? Как там старикан? Живой еще? — пренебрежительно бросил граф, глубоко оскорбленный неуважением, выказанным ему Скоттами.       — Да, живой, но не в себе. Странно себя вел, очень даже странно. Мне показалось, что он понял, кто я. Но как? Дело было днем. Я так и не смог этого уяснить.       Стивен невольно вспомнил, как Джордж Скотт загнал его в угол, начав читать какую-то молитву на латыни, и поморщился. Только раз в новом времени он боялся за свою жизнь — именно тогда, увидев мрачную решимость человека, в тот миг совсем не похожего на умалишенного. «Могилой, дьявол, от тебя несет могилой!» — до сих пор звенело в ушах обвинение.       — Хм-м. А черт его знает, может, один из посвященных, хотя на меня он реагировал не как на вампира, а как на обычного вора. Может, просто нечисть мерещится, бывает. Любопытный феномен, но не слишком, я бы не беспокоился, — Филипп задумчиво почесал затылок и продолжил. — Пожалуй, это примерно все. Теперь я хотел бы послушать о тебе. Как проснулся, как потянулся, как добрался сюда?       Стивен всю ночь напролет рассказывал о своих приключениях в Бристоле, стараясь не упускать интересных на его взгляд деталей. Иногда задавал встречные вопросы Филиппу, но тот всякий раз переводил тему. Должно быть, не так уж сладко ему жилось, невзирая на обретенное бессмертие, потому что вампир отвечал на диво лаконично, явно что-то скрывая. Виконт выпытывать ничего не стал, он чтил право человека на личные тайны.       Следующий день он провел, знакомясь с обширными владениями друга. Они играли в гольф, плескались в бассейне. Боулинг, жгучий виски, приглашенные девушки… занятия не по нраву Инграма, но слишком уж он был рад встретить родственную душу в недружелюбном мире, так что наслаждался и хитрыми, и бесхитростными развлечениями, всем, что гостеприимный хозяин только мог предложить.       Узнал много нового. Например то, что у вампиров сохранна потенция, причем, судя по поведению Филиппа, его либидо с обращением выросло еще раза в три, хотя, казалось бы, куда больше. А еще узнал, что наркотики на него больше не действуют, как и алкоголь. Можно пить ради вкуса, но мертвая кровь не способна реагировать на человеческие яды. Филипп, похоже, сам себе стал наркотиком, жадный до удовольствий, он мог дойти до экстаза и без сторонней помощи. Но все же в его глазах изредка читалось нечто совершенно необыкновенное — тяжелая усталость, печать времени, безошибочно выдающая человека, пресытившегося жизнью, попробовавшего все, что можно и нельзя, а теперь скучающего на белом свете. Если для Стивена многое было в новинку, то товарища удивить чем-либо оказалось значительно сложнее.       Только к вечеру вампир вспомнил, что где-то в отеле его ждет Катрин и наверняка очень переживает.       — Дьявол! Я где-то потерял свой телефон, — выругался он вслух.       — Не в клубе ли? У тебя был такой обалдевший вид, что ты и голову там мог оставить. А что, нужно кому-то позвонить? — Филипп с озабоченным видом смешивал какие-то разноцветные жидкости за барной стойкой. Должно быть, готовил фирменный коктейль.       — Да, девушка, она, должно быть, беспокоится.       — Вот как! Девушка? — встрепенулся рыжеволосый.       — Нет, не то, что ты подумал, — поспешил скорее прояснить ситуацию Стивен. — Подруга, помощница. Она смертная.       — Ладно, допустим. Сейчас принесу тебе трубку, — он подал товарищу новенький золотистый гаджет. — Э-э, а что ты делаешь, позволь спросить? Ты со смартфонами-то обращаться умеешь?       — Да, но… у меня же был другой, — неловко тыкая пальцем в экран, пояснил двухсотлетний, как бы сейчас сказали, бумер.       Филипп приложил немалые усилия, чтобы не засмеяться, зная, что в таком случае его чувствительный друг надуется и будет молчать не меньше часа, взвешивая степень тяжести нанесенной обиды.       — Все они одинаковые. Давай сюда, это же просто. Вот здесь, набирай номер. Помнишь?       — Помню. У меня хорошая память на числа, — он отошел в сторону, чтобы спокойно поговорить. — Катрин, здравствуй…       Владелец телефона, стоя на почтительном расстоянии, минуты три с упоением слушал возмущения по ту сторону линии и внимательно наблюдал за мимикой друга, который поразительно напоминал нашкодившего щенка.       — Да, Катрин, я у Филиппа, то есть, у Максимилиана. Нет, подожди. Он оказался моим старым приятелем. Да, тоже. Можешь ехать. Денег хватает? Не знаю. Все в порядке. Позвони завтра, — мужчина договорил и, старательно изображая, что ничего не произошло, молча протянул аппарат другу, уже начинавшему краснеть от подавляемого смеха.       Ночью они охотились вместе. Было непривычно и даже немного стыдно. Стивену казалось, момент насыщения носит достаточно интимный характер. Филипп в процессе пояснил, что возможно запросто пить кровь и без смертоубийства, нужно только уметь вовремя останавливаться, но и это требует определенного мастерства, подготовки. После ликбеза, как ни странно, сам опытный вампир добился того, что у парня лет двадцати под конец длительной трапезы остановилось сердце. В ответ на односложный резонный вопрос виконта он только пожал плечами и пояснил коротко:       — Мне не понравилось его лицо.       Как и людям, вампирам после еды нужен или по крайней мере желателен сон, чтобы набраться сил на будущую ночь. Поэтому, не дожидаясь утра, Филипп, отлично контролирующий естественные потребности, отправился в свои покои, лег на кровать и блаженно уснул, как самый обычный работяга после ночной смены.       Стивен тоже понимал необходимость отдыха, но все ж не спешил отдаться во власть Морфея в специально отведенной для него уютной комнате. Его на подкорковом уровне настораживало происходящее. Все вокруг казалось сказочным, иллюзорным. В каком-то смысле он пребывал в раю, в вампирическом раю, разумеется. Может, галлюцинации? Впрочем, нет, глупая догадка, ведь телесные ощущения точно не лгали. Настала пора принять реальность его встречи со старым знакомцем и всего того, что последовало за ней.       Восторг от этого воссоединения немного осел, в душу назойливыми жужжащими букашками закрались первые подозрения. У виконта не было веских поводов так считать, но, тем не менее, он полагал, что если Филипп и не врал, то уж точно недоговаривал. Рассказ вышел складным, но ведь у него в распоряжении было достаточно времени, чтобы обдумать детали или даже целиком сочинить правдоподобную биографию.       Сперва виконт прошел в комнату, где теперь висел портет Лизы в почтительном отдалении от других картин, занимая самое выгодное место в центре. Да, художник, пожалуй, не был мастером живописи, но изображение получилось весьма аккуратным, а главное — достоверным. Девушка, воссозданная масляными красками, повернувшись в полупрофиль, ласково глядела на него со сдержанной полуулыбкой на чувственных губах. Она в эту странную лунную ночь в чужом городе напоминала Джоконду, сфинкса в женском обличьи, таящего в себе миллион витиеватых загадок и главную из них — загадку человеческой природы.       — Я чего-то не знаю, Лиза? — тихим шепотом обратился он к холсту, пальцами легонько касаясь нарисованной ткани ее платья, нежно-голубого. — Да, я определенно чего-то не знаю.       Он продолжил бродить по дому, разглядывая диковинные украшения, которыми изобиловали коридоры, точно на выставке или в музее. В какой-то момент он поймал себя на том, что приблизился к спальне, где почивал Филипп. Дверь почему-то осталась приоткрытой. Он зашел и сел рядом со спящим. Ему нравилось видеть расслабленное лицо друга, лишенное привычной маски враждебной насмешливости. Так он больше всего напоминал того рыжеволосого проказника, с которым они под Рождество вместе лепили снеговика и непрерывно ссорились, потому что не могли решить, какие руки лучше подойдут, из снега или из палочек, и стоит ли просить пуговицы-глаза у прислуги.       Стивен улыбнулся, теплые ностальгические чувства переполняли его. Он решил отвернуться, а то еще ненароком расплачется, как дурак, от счастья, что обрел потерянное, как думалось, навсегда. Бессмертный не надеялся встретить через сотню лет кого-нибудь милого сердцу, он никогда не радовался своей ошибке сильнее. «Мертвые не плачут», — так Филипп сказал однажды, точно глядел в будущее, где Стивен, уже взрослый мужчина, пораженный страшной неизлечимой болезнью, именуемой проклятьем, растроганный до глубины души, будет сидеть у изголовья его кровати с влажными от подступающих слез глазами.       Он вознамерился покинуть комнату, чтобы не потревожить чуткий сон вампира, оглянулся напоследок и периферическим зрением заметил за прикроватной тумбочкой что-то блестящее. Осторожно опустился на колени, чтобы подобрать вещицу, вдруг Филипп потерял что-то ценное и обрадуется неожиданной находке.       В тот знаменательный день, когда молодой виконт сделал предложение своей возлюбленной, решился и облек свои чувства в слова, он приготовил особенное подношение, более материальное. Немного робея, извлек из кармана сюртука маленькую бархатную коробочку и вручил ее девушке.       — Взгляните, моя милая, — кротко попросил виконт, снедаемый беспокойством. Он боялся, что мисс Скотт оскорбится столь дерзким поступком.       — Боже! Это кольцо? — воскликнула, просияв, Лиза, прикрыв рот руками, чтобы не шуметь. Кажется, она выглядела довольной. Стивен немного расслабился и все равно решил выложить, как на духу, заранее подготовленную речь:       — Да, я знаю, не принято принимать подобные подарки до замужества, но… позвольте, как знак серьезности моих намерений. Вы можете скрыть его от родителей. Мне будет очень приятно, если вы примете сей скромный дар. Это белое золото и индийский жемчуг высшего сорта. Поверьте, я в состоянии осыпать вас драгоценностями кратно дороже этого, но в мягком сиянии белоснежного жемчуга я нечаянно углядел подлинный блеск вашей души. Вы не созданы для тех вульгарных тяжелых камней, что с упоением носят местные матроны, старательно оттягивающие рубинами мочки ушей и водружающие тяжелые цепи на дряблые шеи, красуясь перед зеркалом и другими старыми грымзами. Вы же, мой изысканный цветочек, как никто другой понимаете благородство и святость простоты. По крайней мере, я осмеливаюсь так думать.       — Даже не знаю, что сказать. Стивен, оно прекрасно, это ясно и без слов. Я хотела бы отказаться, как подобает воспитанной девушке, но вы вкладываете такой глубокий смысл в украшение, что я не в силах устоять. Я буду хранить его, как зеницу ока, и никогда не расстанусь с ним. Клянусь, даже в гробу на моем пальце останется это кольцо. Моя клятва — не пустые слова и не шутка, вы можете мне верить!       — Я верю… Как же я счастлив. Увы, нам нужно соблюдать рамки приличия, ваши родители будут недовольны, если мы задержимся еще хотя бы на пару минут. Пойдемте в зал, — молодой человек не выдержал и жадно припал губами к маленькой ручке, ловя смущенный взгляд девицы.       Хотел бы он быть таким же наглецом, как иные кавалеры, позволяющие себе опробовать девушку до свадьбы. Ему преградой было собственное хорошее воспитание и безупречная чистота Элизабет, свободной от тяжелых пороков, которыми, увы, могли похвастать очень многие люди, в особенности богатые и родовитые.       Как ни странно, но именно там, где царила формальная строгость нравов, пригревшись, гнездился разврат, противный любому честному крестьянину, знавшему то, что в союзе мужчины и женщины рождаются дети, да и пару поз для обеспечения этого союза, познаваемых эмпирически. О, аристократы всегда отличались завидной просвещенностью. Вот бы иные разбирались в точных науках наполовину так же хорошо, как в искусстве любви.       Этот день должен был ознаменовать начало жизни в новоприобретенном статусе, теперь не друзей и не тайных влюбленных, но суженых, которым предстояло стать мужем и женой.       То кольцо и выудил Стивен из-за тумбочки. Он узнал бы его из тысячи подобных по инициалам, выгравированным с внутренней стороны золотого ободка. Догадка мгновенно поразила его. Поспешно сунув украшение в карман, вампир взял спящего Филиппа за грудки и со всей силы швырнул об стену. Разбив спиной окно, граф вылетел на улицу под холодный свет госпожи луны, с презрением наблюдавшей за шевелениями ее темных детей, таких маленьких, таких жалких. Второй спрыгнул на траву вслед за ним.       — Что ты творишь, идиот? — прикрикнул окровавленный Филипп, обнажив зубы и злобно сверкая глазами. Из его мгновенно заживляющейся кожи выпадали маленькие осколки стекла.       — Откуда у тебя это?! — он крепко сжал заветное кольцо и угрожающе тряхнул им перед лицом скалящегося вампира. Филипп не сдержался, не сумел скрыть свою первую эмоцию — страх. Ему стало страшно лишь на долю секунды, и Стивен, знавший его, как облупленного, не мог не заметить перемены. Овладев собой, граф спокойно ответил:       — Я ведь был у Скоттов год назад. Вместе с картиной забрал и безделушку, не бесплатно, разумеется.       — Только вот Кевин не говорил мне ни о каком кольце, а я расспрашивал его хорошенько. Скажи, это ведь ты что-то сделал с Джорджем Скоттом? Он не сошел с ума, не-ет, не сошел… — ноздри вампира вздувались от гнева, который тот пытался сдержать, но обстоятельства оказывались сильнее здравого смысла, настойчивым шепотом призывавшего продолжить переговоры, выяснить все прежде, чем делать поспешные необдуманные выводы. Доказательства налицо, однако… Могли ли здесь быть хоть какие-то «однако»?       — Старый пердун давно уже бредил, ты наверняка слышал, с какой фанатичностью… — в голосе Филиппа, перешедшего на более высокие ноты, сквозило пренебрежение.       — НЕ СМЕЙ МНЕ ВРАТЬ! ЛИЗА НИКОГДА НЕ РАССТАЛАСЬ БЫ С ЭТИМ КОЛЬЦОМ! Я ВИДЕЛ ЕЕ ПИСЬМО! — заорал виконт так громко, что сонные птицы, ночевавшие поблизости, хлопая крыльями, спешно покинули свои убежища и улетели подальше от разбушевавшейся злой силы, которую животные всегда уважали, а вместе с тем боялись не хуже огня.       — Письмо? — растерянно выдохнул Филипп, очевидно, не понимая, о чем идет речь.       — Да, похоже, ты о нем ничего не знал. ТАК ЧТО ЖЕ ТЫ ЗНАЕШЬ? — Стивен схватил друга за запястье, глядя прямо в глаза в последней попытке добиться правды. Разум был напряжен до предела, и вдруг его ослепила яркая вспышка, острой болью отозвавшаяся во всем теле. Он стал непрошеным свидетелем шокирующего события, замершего во времени, статичного, как фотография. Медно-рыжие волосы, беспорядочно падающие на плечи, мертвенно-бледная тонкая шея со свежим следом от укуса, капельки алой крови на полу.       Стивен очнулся, стряхнув с себя мучительное видение. Он понял — именно при прикосновении к руке Филиппа он увидел страшную картину. Значит, это были события прошлого, они явились ему, как доказательство вины бессмертного, не оправдавшего его величайшее доверие. Больше думать вампир был не в состоянии, ярость бушующим штормом поглотила его с головой. Он исступленно заревел, как животное перед началом схватки не на жизнь, а на смерть, и бросился на Филиппа, обеспокоенно наблюдавшего за его эволюциями.       Виконту удалось оттолкнуть графа с такой силой, что на земле в месте падения образовался кратер.       — ТЫ УБИЛ ЕЕ! — истошно воскликнул он, готовясь к новой атаке.       — Позволь мне объяснить… — прохрипел убийца, лежащий на земле беспомощно, как перевернутая черепаха.       Но виконт не стал дожидаться объяснений. Он видел достаточно, чтобы действовать. И действовать решительно. Пускай гнев затмит все другие чувства, они только мешают исполнению заслуженной мести. Даже если он не выйдет живым из этой драки — по крайней мере, сделает все возможное, чтобы наказать Иуду.       — ПРЕДАТЕЛЬ! — он опять устремился к графу, но тот ловко откатился в сторону. Ударил и промазал. Соперник оказался вертким, не чета ему. Даже кровожадный Марко был более неповоротлив в рукопашном бою, он напоминал медведя, большого, волосатого, наносящего глубокие рваные раны одним взмахом тяжелой лапы. Сейчас же Инграм дрался не с медведем, а со змеем-обманщиком, скользким и ядовитым.       — Стивен, остановись, я сто лет учился, я сильнее тебя. Это не… — хуком в челюсть он заткнул противника, теперь злейшего из всех врагов на земле.       Филипп одним уверенным движением руки с хрустом вставил челюсть на место и, утробно рыча, принял тот ненавистный облик, каким мог владеть цыган. Теперь он походил скорее на гигантского нетопыря, чем на человека. И это окончательно убедило Стивена — перед ним не прежний Филипп Рассел, друг его детства. Нет, существо с изогнутыми жилистыми конечностями увенчанными длинными когтями, с хищными желтыми глазами и сероватой тонкой кожей, туго натянутой на кости, точно должно умереть. Кем бы он ни был раньше, сейчас он стал чудовищем.       Пару раз он и впрямь сумел нанести урон монстру, однако тот искусно оборонялся: парировал все атаки и с легкостью откидывал его назад, как ребенка, как назойливую муху. Огромная махина для убийств могла бы разорвать его на куски за пару секунд, но не делала этого, следуя какой-то особой внутренней логике, доступной только ей одной. А Стивену казалось, будто он дрался на равных. Он не отступал, не слушал, когда тварь пробовала что-то донести до него. Время для объяснений истекло.       Его бесконечные атаки не имели успеха, но в один миг что-то изменилось, когда Филипп оставил свой звериный облик. Мужчина посмотрел наверх то ли с надеждой, то ли с опаской, не зная, чего ждать. Солнце взошло, забрезжил рассвет, их покровительница оставила небосвод, передав скипетр сестре, любимице рода людского. И это едва ли могло остановить разъяренного мужчину. Даже растеряв свои вампирические способности, он жаждал крови. Око за око, зуб за зуб.       Стивен сбил с ног Филиппа, на сей раз бессильного против обычного человеческого натиска. Он наносил удар за ударом, а когда избиваемый, тщетно пытавшийся дать отпор, поднялся в попытке убежать, виконт с легкостью нагнал его, даже опираясь на больную ногу, и, схватив за волосы, вновь повалил на землю. Лицо друга уже изменилось до неузнаваемости, он с трудом дышал, а все попытки произнести хоть слово оборачивались отвратительным бульканьем в глотке. Он был бы жалок в эту минуту, если бы ожесточенный слепой безумной яростью мститель сохранил хоть каплю человечности, покинувшей его без остатка.       Стивен правда не знал, когда остановился и с ужасом обнаружил, что Филипп, лежащий на траве в неестественной позе, как тряпичная кукла, не двигается. Он обнаружил, что своими руками обезобразил красивое лицо так, что оно превратилось в кровавое бесформенное месиво. Мужчина издал протяжный стон и притянул к себе тяжелое тело, рыдая навзрыд. Безуспешно пытался услышать слабое дыхание, стук сердца, хоть что-нибудь, что могло дать надежду. Он стал свидетелем, и судьей, и палачом на этом ужасном нечестном процессе. Он не дал обвиняемому оправдать себя, а теперь сам должен был занять его место на скамье подсудимых. Мир вокруг разом утратил все свои краски, растворился, стал только фоном, серой мглой, окружающей нечестивца, засасывающей его в свои холодные липкие путы.       — Филипп, пожалуйста, пожалуйста… Я не… Господи… — слезы тугим комом подступали к горлу.       Ведь Филипп порывался достучаться до друга, что-то сказать. Он не нападал, а только защищался, не теряя веры в то, что все еще может разрешиться миром. Что если видение было обманом? А даже если нет, его друг просто не мог поступить так. Несмотря на ту порочность, которой бесспорно был наделен граф Бедфорд, их отношения всегда оставались чем-то безусловно ценным, неоспоримым, светлым, они могли доверить друг другу жизни без оглядки. Должно быть, произошла нелепая, чудовищная, непоправимая ошибка. Стивен думал, что и раньше чувствовал себя мерзким отродьем, недостойным жизни, но на деле это были враки, бесстыдная ложь самому себе, не кривя душой, он никогда не хотел умирать. Никогда, до сегодняшнего дня.       И все грехи, совершенные вампиром до и после бессмертия, впервые обрисовались до физической боли четко. Он пожелал ослепнуть, оглохнуть, умереть здесь же, на месте, чтобы не мучиться более и не мучить никого другого. Занятно, что даже под влиянием деспотичного отца и педантичной няни он не вырос злодеем, плохим человеком. Не отсутствие материнской любви и заботы, не одиночество сгубили его. Только собственный выбор. Он выбирал не помогать бедным, грубить слугам, свысока смотреть на всех вокруг. Да, привычное дело для аристократа, не заслуживающее сурового наказания. Но он пошел дальше, он обрек себя на позор и гибель, когда с презрением в холодном сердце прогнал со своего порога странника, отправил его на тот свет самолично, без зазрения совести.       Удар молнии в ту ночь, возможно, и не оказался бы роковым, если бы Стивен нашел искупление, искренне раскаялся в своем бесчеловечном поступке, но он упорно не желал сворачивать с этого скользкого пути. Потворствуя своим эгоистичным прихотям, он наплевал на угрожающее жизни состояние лучшего друга, даже не попытался заново поговорить с любимой, в которую, как сам себя убеждал раньше, будто бы верил больше, чем в самого себя.       Он просто лег в гроб, бросив все и вся, а самое главное — людей, дорожащих им, на произвол судьбы, перед этим еще забрал с собой несколько невинных жизней. И, вернувшись, восстав из мертвых, продолжил истреблять мирных горожан. Он грабил, он убивал, он измывался над своими жертвами. Всех бесчинств не объяснить жаждой. За ними стояло нечто большее — обида, затаенная обида: почему он так несчастлив, а другие смеют радоваться, любить, наслаждаться каждым вздохом и каждым взглядом.       Он стал воплощением зла на земле. И теперь Стивен Инграм совершил свое последнее, самое страшное преступление. Мало того, что он погубил Лизу, а вина лежала именно на нем, ведь будь он внимательнее, ничего этого не произошло бы. Нет! Есть кое-что хуже — он вероломно убил своего единственного друга, того, кто помогал ему до последнего.

Мой единственный.

      Мужчине казалось, на него сейчас обрушатся небеса, и он мечтал об этом, как изнывающий от жажды в пустыне путник о воде, мечтал о моментальной каре, которая смогла бы отправить его наконец в преисподнюю, туда, где ему самое место. Конвульсивно содрогаясь от нескончаемых рыданий, он то сжимал холодную руку Филиппа, то гладил его по прекрасным рыжим локонам, гладким, блестящим. Пальцами прикрыл глаза, казавшиеся особенно светлыми на фоне свежих кровоподтеков, искажающих знакомые черты родного лица. Им не суждено было увидеть новый день во всей его красе. Закаты и рассветы, приливы и отливы — этого лорда Рассела лишил несчастный безумец. Он возненавидел себя. Впервые себя, а не весь мир.       Стивен Инграм прождал до самого следующего утра, питая стремительно слабеющую веру в то, что друг очнется, что с наступлением ночи начнется спасительная регенерация. Он ни на шаг не отходил от кровати, на которую бережно положил бездыханный труп. Но ничего не менялось. Говорят, вампиры, умирая, превращаются в пепел. Бредни. Филипп оставался все тем же, только кровь на лице и теле запеклась, а кожа начала приобретать голубоватый трупный оттенок. Неужели его друг должен был сгнить, как остальные смертные? Нет, в это слишком сложно было поверить. Виконт сидел неподвижно, пребывая в каком-то ином измерении, состоящем из искаженных воспоминаний, фантазий о несбыточном будущем, кровавых событий прошлой ночи, то и дело вклинивавшихся в приятные отвлеченные образы, рисуемые агонизирующим сознанием.       Вот он видит перед собой улыбающийся лик мальчика с выпавшими передними зубами, он зовет его играть, тянет за руку, но вот за руку тисками сжимает уже покойник, изо рта у которого фонтаном хлещет кровь, он смеется, запрокидывает голову, похрустывая переломанными позвонками, и вот уже кровь течет из глазниц, из носа, из ушей. Он хватается своими ледяными переломанными пальцами за лицо Стивена, не позволяя ему отвернуться. «Как, нравится?» — спрашивает уродливый дух, пытается смеяться, но вместо этого плюется сгустками крови, клокочет, упиваясь страданием живого.

От него несет могилой, да, от него несет могилой.

      В пелену окутавшего вампира тумана резкой механической трелью вклинился телефонный звонок. Звонили Филиппу с номера Катрин. Стивен, отыскав источник надоедливого писка, отбился раз, два, и три. Только затем проклятый прибор умолк.

***

      Графа Бедфорда зацепила навязчивая идея. Еще тогда на похоронах он поймал взгляд той самой Лизы, знаменитой виновницы душевных терзаний его якобы почившего товарища. Он понял две вещи: во-первых, девушка точно осознала свою причастность и глубоко раскаивалась, во-вторых, она и впрямь была хороша, даже искренняя скорбь не слишком портила ее кукольное личико, спрятанное под полупрозрачной вуалью.       Он и в самом деле решил попробовать полечиться при помощи официальной медицины, охотно протягивающей свои загребущие клешни помощи нуждающимся в исцелении богачам. Врачи, возможно, сумели бы подарить ему драгоценное время, которое в дальнейшем Филипп целиком и полностью желал посвятить одной единственной цели — поиску надежной пилюли, способной избавить его не только от наркотиков, но и от любых телесных недугов. Он ждал помощи от самого Сатаны, властителя человеческих судеб, родителя человеческих слабостей. Лишь скверна, подобно тому, как свирепый огонь испокон веков боролся с болезнью, способна была помочь слабой крови. Да, он лелеял мечту стать вампиром, ничуть не гнушаясь ценой, которую приходилось платить всем обладателям нечестивого дара. Мучить людей графу было не то чтобы впервой.       В крайнем случае, решил Филипп, он поднимет Стивена и либо уговорами, либо угрозами заставит его провести нужный обряд. Став таким же бессмертным тем или иным путем, он намеревался пойти на еще один отчаянный шаг, а именно — обратить малютку Элизабет. Стивену было невдомек — если барышня и впрямь его любит, то пойдет с ним под руку даже в мир иной. Сам виконт был слишком нерешительный джентльмен, при всем желании он не сумел бы причинить боль невесте, пусть даже во благо.       Другое дело лорд Рассел. Его с девушкой ничего не связывало кроме слабых смешанных чувств. А именно: с одной стороны, мисс Скотт его раздражала одним своим присутствием в жизни виконта. Все ее достоинства в глазах Филиппа превращались в недостатки, он на дух не выносил людей такой породы, как эта экзальтированная особа, строящих из себя ангелов небесных, отзывчивых, добрых, стремящихся угодить всем вокруг, наверняка скрывающих какую-то гнильцу под идеальной оберткой. А с другой стороны, было в ней все же что-то магнетически притягательное, необъяснимое. Тот взгляд из-под вуали, настолько многозначительный, что даже искушенный в деле человеческих чувств граф не сумел распознать его подлинный смысл. Одно стало ясно — нечаянно он наткнулся на сильный дух там, где не ожидал его найти.       С врачами не задалось, никакого прогресса он не добился, потому, наспех собрав необходимые пожитки и забрав из банка крупную сумму, он рванул в Европу в поисках кровопийц, способных экзотическим образом его вылечить. А ведь раньше доктора частенько баловались гирудотерапией, широко применяя в практике маленьких копошащихся скользких червяков, пиявок, способных лакомиться высосанной кровью. Эта мысль позабавила Филиппа, получалось, что он искал для себя большую и невероятно опасную пиявку. Несколько месяцев поиски не сдвигались с мертвой точки, граф уже почти отчаялся, когда практически случайно встретил того самого Шандора Фаркаша, двухсотлетнего венгра, без колебаний согласившегося оказать ему маленькую услугу. Удивительно, он даже не стал просить ничего взамен.       Вообще это был крайне странный тип. Создавалось впечатление, что ему надоело жить, но покончить с собой вампир не решался, поэтому вечно подыскивал неприятности на причинное место и вел себя в высшей степени безалаберно. По прогнозам Филиппа ему оставалось протянуть недолго до того момента, как его тихо уберут братья по проклятью, уставшие от нескончаемых фокусов бессмертного. Однако позже он узнал, что Шандор вел такой образ жизни вот уже шестьдесят лет и все каким-то чудом держался на плаву. Поговаривали, до того он потерял свою женщину, тоже вампиршу, и теперь сам не знал, чем себя занять, потеряв смысл дальнейшего существования.       Филипп настойчиво попросил его осветить основные аспекты вампиризма, на что Шандор устало вздохнул, кратко описал ночную и дневную жизнь, питание, обращение и вербовку фамильяра. Три последние процедуры были схожи по сути, но давали совершенно разный результат. Про тонкости он распинаться не стал, лишь заверил, что «коллеги» в Британии им займутся. Что ж. Филипп наскоро распрощался со своим так называемым отцом в подлунном мире, пообещав при необходимости оказывать ему любую посильную помощь. Шандор, не слишком заинтересованный в благодарностях новообращенного, только отмахивался. Отсутствие обязательств было на руку графу, он не собирался попадать в кабалу к какому-нибудь восточноевропейскому вельможе. И, судя по всему, с господином Фаркашем, в этом смысле ему крупно повезло.       Филиппу не терпелось привести в исполнение свой амбициозный план. Он встретился с Лизой в городе утром сразу по прибытии, в качестве приманки оставив призрачный намек на то, что ее суженый еще, быть может, не окончательно умер. Как ни странно, она охотно проглотила наживку, моментально уловив подлинный смысл сказанного. Видимо, у нее и так были подобные надежды, правда, ничем до сей поры не подкрепленные.       Вечером он пожаловал к ней домой, причем через окно, предварительно обговорив эту деталь утром.       — Я поняла, зачем вы так поступаете, Филипп. Кстати, завтра я намерена была навестить его в склепе, проверить нашу с вами… теорию.       — Куда же вы так спешите, мисс? У меня и впрямь были причины избегать общества ваших родителей, потому что я кое-что могу вам предложить, кое-что в некотором роде запретное. И я уверен почти на все сто, вас это заинтересует. Дело в том, что признание Стивена было совершенно честным, он действительно вампир, бессмертное существо. Тот цыганский разбойник лишил его жизни и тут же вдохнул новую. Этаким способом происходит передача силы, так называемая инициация. Мой друг страшно переживал за вас и надеялся, что, вы его позабудете и заживете спокойно в добром здравии. Однако я прекрасно вижу — он ошибся, и эта ошибка может стоить счастья вам обоим. Скажите, вы же любите его, Лиза, так?       — Конечно! Не сомневайтесь в этом, — как бы в подтверждение уверенности в своих словах девушка сделала красноречивый жест — положила ладонь на сердце.       Филипп кивнул:       — Так я и думал. Теперь перейду непосредственно к своему предложению, — нахмурившись, он испытующе взглянул из-под светлых выгоревших на солнце бровей на Лизу, но она не дрогнула, не изменилась в лице, тогда он, довольный результатом небольшой проверки, продолжил. — Стивен считал, что это проклятье — быть вампиром. Он не желал вам такой участи. Но не всякий человек способен оценить, где для него благо, а где зло, особенно находясь во власти Амура, лишающего ум трезвости.       Я предлагаю вам решиться и принять дар. В таком случае пройдет еще пара лет прежде, чем мы вместе разбудим его, потому как он меня убьет, если узнает о моем своеволии в отношении вас. А так можно будет придумать похожую на правду историю, как и почему у вас появились клыки и подробное объяснение, согласно которому я здесь не причем, хотя и сам, как ни странно, только недавно вкусил крови. Выбора, честно признаюсь, нет. Это лучший возможный исход. И единственный при условии, что вы любите его и хотите быть с ним. Если нет, то я ухожу и больше никогда не буду вам докучать. Ну что, Лиза, ваш вердикт?       Девушка колебалась. Ей мешала вера в Бога, понимание, что любовь к Стивену может привести ее прямиком в ад, отвратить от спасения навсегда. Ей мешало и беспокойство о судьбе брата, родителей, которым в будущем предстояло либо открыть правду, либо позорно сбежать. Никогда Лиза не хотела себе вечной молодости, она считала, что все должно идти своим чередом, естественно. И она не боялась стать старше, как многие дамы ее возраста. Напротив, мисс Скотт полагала, вместе с морщинами приходит мудрость, благочестие, понимание жизненных ценностей. Старение — есть благо для простого и честного человека.       И тут явился этот странный человек, пугающий, но несомненно доверенный друг милого виконта, без обиняков предложил ей пойти против природы, против предназначения, вмешаться в ход судьбы, уготованной свыше, буквально продать душу, стать слугой тьмы. Лорд Рассел не озвучил этого слова, но предстояло заключить сделку. Не с ним — с дьяволом. Ни за что Лиза не решилась бы на подобное, лучше умерла бы мученической смертью, но она явственно ощущала, как угасает с каждым днем, терзаемая сознанием того, что это ее собственная глупость погубила будущего супруга, честного с ней, благородного лорда Инграма. А теперь ей представился шанс исправить прошлое, вернуть суженого. Шанс, который нельзя было упускать.       — Я согласна. Я обязана искупить вину и вытащить его из этого мрака. Доверяю вам, Филипп, свою жизнь. Делайте то, что нужно, — шепотом промолвила она, и тихий, но твердый голос звучал убедительнее любых слов.       — Уверены? Это очень опасно, — спросил вампир напоследок, чтобы окончательно умыть руки.       — Да. Давайте же, не томите! — девушка склонила шею набок и тонкими пальцами убрала волосы за спину в ожидании. Она подумала, что сейчас приняла самое ответственное решение за всю свою короткую жизнь.       Слишком самонадеянно было проводить обряд без подготовки, голодным, не посоветовавшись с другими вампирами. Филипп стоял на коленях, ладонями упершись в пол. Не было слез, только опустошающий ужас, пробирающий его до костей. Он хотел, как лучше, но получилось… Нет, черт возьми, ничего не получилось! Ничего!

***

      Всего этого Стивен узнать не мог, он увидел только укус, нечаянно подаривший легкую смерть вместо вечной жизни, спасший чистую бессмертную душу от поругания.       Он знал, вернее, чувствовал сердцем, как оборвать эту полосу несчастий, и был уверен в исходе больше, чем в чем-либо еще. В памяти, еще свежие, продолжали всплывать воспоминания. Вампир вновь оказался в Корке в ту минуту, когда сердце цыгана остановилось, когда он пал жертвой своего ручного волчонка, давно замышлявшего месть. Вместе со смертью Марко избавился от мук, терзавших его темную искалеченную душу, обрел долгожданное избавление. Откуда Стивен знал? Он видел его глаза — и этим было все сказано.       Кто знает, может, и история кровожадного дикаря была куда сложнее, чем представлялось раньше. Помнилось, он окончательно ужесточился со смертью девицы, однажды отказавшей ему. Почему-то лорд Инграм всегда считал себя лучше, выше тех злодеяний, которые вытворял старый вампир, осатаневший от крови и тупой ярости, вечного двигателя, позволявшего непрерывно бороться, шагать по головам смертных, сапогами ломая кости, дробя черепа. Фатальная ошибка. Нельзя переоценивать себя и недооценивать врага.        Он блуждал по ночным улочкам, навсегда прощаясь с Лондоном, своенравной столицей хозяйки морей. И повсюду, куда бы он ни пошел, вампир становился чужим. Он не сумел остаться в прошлом, вовремя уйти. Все-таки, подумал Стивен, как это мудро со стороны Бога — даровать людям короткую жизнь, за которую не успеваешь потерять связь с окружающим миром, находящимся в постоянном движении. Ежели буйное течение потока прогресса сносит тебя, прибивает к берегу, значит, ты уже не годишься для этого века. И как ни цепляйся, как ни маши руками — от неизбежного не скроешься.       Люди наивно полагали, будто старики, перешагнувшие порог в сотню лет, теряют волю к жизни и спокойно относятся к грядущей кончине лишь из-за телесной слабости, изнеможения всех членов, теряющих подвижность, окостеневающих, трясущихся, ссохшихся. Как всегда, человечество склонно к упрощению. Стивен же видел воочию, долгая жизнь — нелегкое бремя даже тогда, когда твое тело молодо, а мускулы крепки.       Все они: неистово ненавидящий Марко, развращенный до предела Филипп и наконец Стивен, обуреваемый черной тоской и чувством неизгладимой вины — все они были глубоко несчастливы. Но злая властная сила удерживала их в этом мире. Отнюдь не какая-то посторонняя, а та, что бушевала внутри них самих, та, которую они пестовали, вскармливали и лелеяли, горькие порождения ночи.       Стивен решился: он сам способен разорвать порочный круг. Принять свою смерть от другого человека значило отбросить на безвинного тень греха. А теперь, отчасти осознав величие Господа, хитро покаравшего нечестивцев, столкнув их друг с другом, он умел ясно оценить то, как убийство, пусть и совершенное с оговорками, непреднамеренное, могло стать началом тяжелого пути расплаты.       Рука сжимала железный прут так крепко, что костяшки пальцев побелели от напряжения. Он стоял прямо на периле моста. Бессмертному ничего не стоило поддерживать равновесие на такой тонкой опоре. Темная гладь многострадальной печальной Темзы светилась красным, этот свет и привлек его, как мотылька, летящего к огоньку, способному сжечь тонкие крылья и положить конец полету. Стивен опустил руку в карман пальто и неожиданно нащупал там телефон. Вот, значит, где он его оставил. Здесь, а вовсе не в клубе.       Открыв сообщения, написал своему единственному контакту: «Не ищи меня. В этом мире больше нет места Стивену Инграму. Забудь про вампиров. Одно простое человеческое счастье стоит тысячи лет в шкуре монстра. Так будь счастлива».       Он закончил свое послание, и легкая улыбка тронула тонкие сухие губы вампира. Перед глазами возник светлый образ Катрин, веселой, ответственной, такой вопиюще живой. Пусть она стареет, пусть темные глаза кольцом оплетут глубокие морщины, ведь именно вечный цикл жизни и смерти делает нас людьми.       Холодный металл уткнулся туда, где должно было находиться сердце. Виконт вздохнул в последний раз, жадно вбирая в легкие холодный свежий воздух, закрыл глаза и, лишенный врожденных инстинктов самосохранения, с хрустом толкнул прут внутрь. Острая боль от макушки и до кончиков пальцев ног пронзила его. Стивен распахнул глаза, широко открыв рот и шумно дыша, как рыба, выброшенная на берег. Кажется, с первого раза не вышло.       Тогда он еще крепче взялся за арматуру и, из последних сил сдерживая истошный крик умирающего зверя, готовый слететь с уст, нанес последний решающий удар самому себе. Вампир посмотрел вниз, на безмятежный могучий водоем, аорту всей Британии, бессчетное число раз выручавшую коренных жителей этой земли, затем перед собой на сонный город, горящий в ночи тысячей маленьких огоньков, и наконец — вверх, на полную луну, следившую с высоты за торжественным жертвоприношением, возможно, единственном в своем роде.       Да, она была покровительницей его проклятья, но, Боже, как она была прекрасна. Она и вся земля вокруг. Всяческая боль отступила, осталось лишь непередаваемое ощущение легкости, невесомости, точно он сейчас сорвется и полетит, избавившись от тела, уставшего быть сосудом для тьмы.       Стивен слабо улыбнулся, гордый тем, что, уходя, избавил людей от зла, угрожающего каждому, в чьих жилах текла теплая алая кровь. Улыбнулся прежде, чем камнем упасть в реку, принявшую его в свои материнские объятия.