Забвение

Ничего не поделаешь — то мы предаемся любви, то любовь предает нас. Фредерик Бегбедер

      Вампир почти не помнил, как молнией пронесся мимо решительно настроенного Эрнеста и захлебывающейся слезами Элизабет. Не помнил, как на бегу запрыгнул в карету, причем весьма проворно, невзирая на больную ногу. Казалось, тело двигалось само по себе отдельно от мыслей и чувств. Как у животного, подчиненного одним лишь суровым законам природы, инстинктам, главному из них, призванному уберечь от прямой опасности, от боли и самой смерти.       Должно быть, он все больше походил на зверя, чем на человека. Марко, его предтеча, был жестоким в бессмертной жизни, потому что стал чудовищем задолго до обращения — именно так утешал себя виконт, надеясь никогда не уподобиться кровожадному цыганскому вожаку. Выходит, что он жестоко ошибался. Никакие прежние достоинства, даже если они раньше и имели вес, не спасут его от неизбежной метаморфозы.       В какие-то минуты, когда монстр внутри него боялся, когда голодал или гневался, он полностью утрачивал контроль над собой. И примеры такому поведению уже были. Он убил невинную девушку, потому что жаждал крови, убежал, поджав хвост, не пытаясь объясниться, потому что испугался холодной стали в руках юнца, не будучи способным ответить на нее грубой, неистовой силой, просыпавшейся ночью.       Стивен задумался об этом, когда добрые скакуны из графских конюшен несли его прочь от места, с которым были связаны самые приятные, а теперь и самые тошнотворные воспоминания, в одночасье свалившиеся на душу тяжелым грузом. По привычке вытер пот со лба, хотя теперь потливость его оставила, и оглянулся назад. Верно, усадьба Скоттов осталось далеко позади. Они вскоре должны были приехать обратно. Одновременно страдая от вселенской опустошительной тоски и пылая жгучей ненавистью ко всему миру, вампир серьезно пожалел, что воспользовался приятельской услугой Филиппа и позаимствовал его экипаж.       Как бы он хотел отправиться в родной особняк, запереться там среди книг в темноте и безмолвии, побыть наедине со своим горем, разрушившим в щепки всяческие чаяния, ведь последний ускользающий шанс на обычную человеческую жизнь, державшийся только на вере в кроткую и нежную Лизу, на вере в то, что она поймет, только что окончательно испарился. Раз — и все.       А кто лишил его смысла дальнейшего существования? Да, та, что была бесконечно дорога. Страшное предательство, которое он все еще не хотел принимать. Пусть он не станет прежним, пусть его пищей будет кровь, но ее ведь наверняка можно добывать, никого не умерщвляя, просто быть аккуратным и знать меру. Разве после обращения перестал Стивен Инграм быть самим собой? Находясь на волоске от верной гибели, он только лучше осознал, до какой степени привязался к будущей жене. К ее округлым блестящим глазам под мягким веером ресниц, к тихому голосу, милой кроткой улыбке, жемчужным зубкам и очаровательным ямочкам, играющим на щеках в минуты беззаботной радости.       Ему мерещилось, будто любимая сияла наяву, будто она была ангелом, по ошибке небес оказавшимся на земле, заключенным в это маленькое, изящное, но по-человечески хрупкое тело. Внутри нее всегда был свет, который почему-то обернулся тьмой в тот миг, когда он решил открыться. Этой тьме было суждено поселиться в раненом сердце мужчины и вытеснить то хорошее, что оставалось в нем благодаря высокому и честному чувству, которое он хранил для единственной на свете. Единственной. И она его отвергла.       Придется ведь силком тащить самого себя к этому напыщенному гордецу, который рассмеется ему в лицо, скажет, какой он неисправимый простак, наивное дитя. Надо же, посмел уверовать в Женщину, в существо, которое Филипп всегда презирал. Змеями они являлись графу, скользкими ядовитыми рептилиями с холодной кровью, длинными острыми языками и злыми глазами-бусинками. Одних он давил сапогом, других заставлял танцевать на потеху публике, как искусный факир.       Он так ловко играл с ними, что ни одна из барышень, выбранных укротителем, до последнего не могла заподозрить в нем глубокую червоточину, черную, как смола, сердцевину этого франта, дамского угодника, тонкого знатока живописи, поэзии и всего, что можно было умело пустить в ход ради соблазнения очередной дурочки. И они, старые или молодые, упорно отказывались верить слухам, когда лицом к лицу сталкивались с его колдовским обаянием. Посох-карандаш художника, ведущего свое стадо, обыкновенно указывал дорогу овцам — прямиком на скотобойню.       Не одно имя было запятнано с легкой руки рыжего коварного паука, выстраивающего свои сети так, чтобы на него самого тень от чужого позора ни в коем случае не падала. Хотя, конечно, многие, особенно мужчины, догадывались о том, кто сыграл роковую роль в падении очередной неискушенной девицы, но ни у кого не хватало смелости сказать это в лицо Филиппу, сыну уважаемого пэра, уже успевшему поставить себя на нужное место в обществе.       В общем, попытки разоблачения негодяя оказались бы бессмысленными, ибо всем известно, граф слишком умен и влиятелен, у него хватит изворотливости выйти сухим из воды, но утопить тех, кто пошел против него. Кроме этого, подобные поползновения могли бы негативно сказаться на репутации некоторых знатных семей в округе. Филипп Рассел уверенно держал нужные ниточки при себе, никогда не давая слабины. А еще у него всегда был великолепный материал для шантажа.       Стивен содрогался при мысли, что его друг был именно таким, а он сам закрывал глаза на якобы маленькие шалости, время от времени ломающие человеческие судьбы. И почему не графа Бедфорда укусил треклятый цыган? Ведь он, кажется, наслаждался бы, обратившись в чудовище бесповоротно, более не отягощаясь слабостями бренного тела. Но все же вампир любил его, как кровного родственника, и мог думать так только в минуты тяжелейшей меланхолии.       Так что пусть Филипп развлекается со своими девицами, коли они сами падают ему в объятия. Виконт даже не замечал, сколько нелепых оправданий он придумывал, чтобы обелить себя, причем не перед миром, нет, мир мало его заботил, а только перед самим собой. Худшее преступление человеческой души — лгать, глядя в зеркало.       Неохотно он зашел в роскошный дом Рассела. Его, как всегда, встретил мистер Дрейк, любимый дворецкий Филиппа, самый ценный экспонат этого музея человеческих пороков, как однажды выразился хозяин имения. Стивен так и не понял, как связана порочность графа и его гостей с идеально вышколенным мажордомом. Ему казалось, грех слуги состоит лишь в том, что ему то и дело приходится лицезреть неприятные сцены и потом не болтать о них лишнего.       Странная фигура, подумал лорд Инграм. Ведь он, должно быть, весьма хорошо знал своего господина. Вся прислуга у Рассела была как на подбор — молчаливые, верные. Этот же напоминал английского сеттера, такой же внимательный, понимающий с полуслова, изящный, быстрый, опасный. Породистый. Мистер Дрейк был по-настоящему красивым мужчиной, высокого роста, атлетического сложения с ярко-голубыми глазами. Золотистые коротко стриженые и идеально уложенные волосы его были слегка подернуты сединой, а улыбка могла сразить наповал любую женщину.       Любопытно, почему Филипп держал в доме такого специфического субъекта? Не боялся за своих дамочек? Впрочем, у этого парня явно был свой скелет в шкафу. Вдруг вспомнилась жутковатая история немца возничего. Да уж, недурно устроился наследник после смерти батюшки, навел удивительные порядки. Он явно разбирался в людях немногим хуже того главного Лорда, что правит миром сверху. А вот Стивен все никак не мог собрать свое мужество в кулак, чтоб выпроводить на доживание старых никчемных слуг и заменить молодых неумех. Не хватало времени и желания.       Он все же немного приободрился, оказавшись в этих стенах, знакомых с самого детства. С тех пор, правда, поместье сильно изменилось. Что лорд Фрэнсис, что лорд Джордж, дед Филиппа, не любили излишеств, и огромные комнаты пустовали, выглядели излишне аскетично, откровенно не соответствуя имени владельцев. Филипп разобрался с этим, в своем духе. Сразу же, вступив в наследство, начал ремонт: нанял известного архитектора из Франции, занялся благоустройством сада, продолжал и поныне свозить броские и удивительные безделушки со всего света, как сорока, строящая гнездо. Со временем сложилась традиция — съездил за границу, привези графу маленький подарочек. Хвост страуса, черную Мадонну, малахитовую шкатулку в форме жабы, шкуру кенгуру… И этими причудливыми вещичками постепенно обрастал весь дом.       Царящее здесь липкое приторное спокойствие, исходящее от вульгарной позолоты, узорчатых стен и зеленых нагромождений, совсем не свойственных привычному британскому интерьеру, как ни странно, действовало на Стивена благотворно. Здесь не было атмосферы строгости, присущей иным обиталищам высокорожденных лиц. Только искрометное шальное сумасшествие. Дурной вкус графа Бедфорда обыкновенно со знанием объясняли его творческой натурой. В каком-то смысле так и было. Художники ведь и впрямь видят окружающую действительность по-особому.       Дворецкий сопроводил гостя на второй этаж, деликатно заметив:       — Милорд сейчас отдыхает. Но вы — особый гость, — мужчина постучал в закрытую дверь. — Лорд Филипп, к вам лорд Стивен Инграм.       Какая занятная фамильярность. Лорд, но Филипп. Наверное, в таком обращении был смысл, просто виконту сейчас не хотелось разгадывать многочисленные загадки причудливого поместья. Он только вспомнил, как знаменитая голубая кровь повела себя при встрече с Баро, цыганским парнем с улицы, или в кабаке в окружении изрядно выпивших ирландцев. Эти выходки отчасти объясняли вольность мажордома во всем остальном очень строгого.       — Дьявол его дери! — раздалось из комнаты. Мужчина засопел так громко, что Стивен услышал эти забавные звуки, выражающие крайнюю степень недовольства, даже со своего места и ухмыльнулся себе под нос. Граф сменил гнев на милость и добавил мягче. — Ладно, ладно, сейчас выйду, дружище.       За этим заверением последовал тяжкий вздох и скрип кровати, возвещающий о том, что господин соизволил поднять свою тушу с постели. Дворецкий с легким поклоном удалился восвояси, оставляя их наедине. Стивену пришлось прождать еще минут пять. Из комнаты слышались уже другие странные звуки, сдавленное мычание. Вряд ли это Филипп постанывал пока переодевался.       Он, по правде говоря, даже толком не переоделся. Накинул шелковый халат на голое тело, опоясался и показался как ни в чем не бывало. Дверь, когда выходил, мужчина широко не открывал и поспешно захлопнул, но Стивен, вопреки приложенным стараниям, успел заметить на шелковых простынях изогнутый женский силуэт, а затем уловил пару деталей: связанные руки, заплаканное лицо, кляп во рту. Он поймал взгляд девушки прежде, чем дверь безвозвратно затворилась. В нем была мольба. Лорд Инграм опешил, не зная, что и думать.       — Как ты… так быстро… — недоуменно посматривая в сторону спальни, пробормотал Стивен.       — Я думал, мы будем обсуждать твои любовные дела, а не мои. Если интересно, она здесь уже была, не первый день гостит, — ответил рыжий демон, раздраженно дернув верхней губой.       — Но что это такое? Девушка… она же связана, ей больно, она плачет, Филипп! — не желал сдаваться виконт.       — И что с того? Хорошо, раз ты такой любопытный, я тебе объясню. Итак, у меня есть уговор с одной мадам, заправляющей борделем в Бристоле. Она периодически присылает мне девочек. На съедение. Я их трахаю, жарю на вертеле, потом жру по кусочкам и обглоданные костяшки приношу в жертву Сатане. Окорока, кстати, особенно вкусные.       Стивен даже улыбнулся краешком губ, расслабился:       — Шутишь же?       Филипп гомерически расхохотался, моментально переменив настроение, похлопал друга по плечу. Изучающий взгляд ореховых глаз мягко пробежался по лицу вампира. Наконец, сквозь смех, он воскликнул:       — Боже, конечно! Ну, правда, девчонки ездят ко мне, но ведь они получают хорошие деньги. Все заранее обговорено. Просто та лапушка у меня в постели оказалась слишком впечатлительной. Может, ты бы ей больше подошел. Я-то даже удивился, нечасто встретишь разборчивых блядей. Кисть, понимаешь ли, большевата, слишком широкие мазки получаются, — скабрезно подмигнул граф.       Стивен охотно поверил и не желал далее слушать лекцию об анатомических подробностях устройства половой системы отдельно взятых индивидов, это было излишне.       — Все, кончай похабничать. Мне неинтересны твои взаимоотношения с проститутками, — мужчина успокоился относительно судьбы той девки, но все же слабый отзвук подозрения закрался в его душу, когда он увидел зловещий огонек, блеснувший в глазах друга при описании вымышленных зверств. Что-то здесь было неладно. Впрочем, это действительно не его забота. Виконт заверил себя, что такую мелочь в голове держать не стоит и с сожалением вернулся к насущному.       — Зато мне интересны твои взаимоотношения с благородной леди. Пойдем, выпьем и обсудим это, — Филипп подхватил его под локоть и бесцеремонно потащил в свой кабинет.       — Нет, спасибо, я не буду. Вообще мне, кажется, не нужно это все, но я бы попил чаю по старой привычке.       — Чаю! Скука смертная. Дабы поддержать товарища в беде, тогда тоже обойдусь чаем. Тем более, — он гаденько хихикнул, — я уже достаточно разогрелся.       Стивен сморщил нос, а граф игриво толкнул его. Тот и впрямь выглядел так, точно весь пылал. Вечно эти рыжие краснеют по поводу и без повода.       Они расселись по креслам. Напитки принес лакей, какой-то русый мальчишка с чересчур правильной осанкой. Он не выглядел столь уверенно, как Дрейк, обычно державшийся немного надменно, словно сокол в неволе. Только обменялся парой слов с хозяином, потупил взгляд и торопливым шагом, лишенным достоинства слуги столь родовитого землевладельца, покинул комнату.       — А это? — поинтересовался виконт, провожая мальчишку взглядом, полным пренебрежения.       — Ты про Никки? Он у меня недавно. Лестер постарался, держит его в ежовых рукавицах. Потом привыкнет, обживется. В общем-то, хороший малый, я плохих не беру, знаешь ведь. Ну, довольно про меня. Я вижу, ты не хочешь говорить, все пытаешься отойти от болезненной темы. Уже понял — что-то произошло. Так поделись, Стивен, ведь я здесь именно для этого. Чтобы побыть твоей поддержкой и опорой, а? — Филипп, слегка склонивший голову на длинной шее набок, как бы говоря этим жестом: «я весь внимание», выглядел так дружелюбно, что невозможно было продолжать отмалчиваться. Надо же, значит, Стивен прогадал, когда подумал, что друг решит высмеять его неудачу.       Вампир сжато, без интимных подробностей самого разговора с Лизой, изложил Филиппу сложившуюся ситуацию. Граф заметно помрачнел. Когда виконт притих, окончив свой короткий рассказ, лорд Рассел недовольно покачал головой и потер кончиками пальцев виски, будто это должно было стимулировать умственную деятельность. Он исторг хриплым голосом:       — Я бы сейчас с удовольствием накурился. Но не буду этого делать ради тебя, — Рассел прокашлялся. — Дело — дрянь, Стивен. Ты по уши в дерьме. Все бы ничего, если б не брат твоей Лизы. С ее истерикой еще возможно было сладить, но вот взбешенный родственник, который наверняка растрезвонит на всю округу о том, что слышал и видел… Это серьезная проблема. И ее надо решать как можно скорее. Я предлагаю следующее. Сегодняшней ночью ты пойдешь и тихо уберешь его, не оставляя следов. У семьи не должно быть повода заподозрить убийство или, что важнее, возможности найти доказательства. Более, чем вероятно, сегодня он уже никуда не поедет, останется успокаивать сестрицу. Лизу мы трогать не будем. Судя по тому, что я слышал, она слабохарактерная. Поплачет и смирится. Не будет выносить это наружу либо из страха, либо исходя из каких-то других мотивов, которые я предугадать, увы, не могу, поскольку недостаточно с нею знаком. Но, во всяком случае, мне думается, от девчонки беды ждать не стоит.       Лорд Инграм выпучил глаза от удивления, выслушав предложение до конца. Он поражался, откуда взялась подобная жестокость. Нехотя представил себе, как навзрыд плакала бы его милая чуткая девочка, потеряв любимого Эрнеста, которым всегда гордилась, которого ставила в пример остальным. Она как-то сказала полушутя, мол, в мире есть трое замечательных мужчин: ее отец, Эрнест и он, Стивен.       Тем более, эта расправа спровоцирует даже не подозрения, но полную уверенность мисс Скотт в том, чьих рук это дело. Лиза непременно догадается и возненавидит его. Сейчас, кто знает, могла оставаться слабая надежда, что в глубине души она все же верит в своего жениха и еще хранит те нежные чувства, что влюбленные разделяли вдвоем когда-то. Но отчаянный шаг, на котором настаивал Филипп, перерубил бы их узы окончательно и бесповоротно. Стивен резко тряхнул головой, категорично отказываясь от нелепой идеи.       — Подожди, Филипп, что?! Ты предлагаешь мне убить родного брата своей невесты? Она же догадается, что это я! Она уже боится и избегает меня, а что будет тогда… — выдохнул мужчина, не в силах избавиться от навязчивых картин, рисуемых злорадным воображением.       Труп совсем еще молодого парня, безвременно покинувшего этот мир. Бледный, застывший в неестественной позе, с остекленевшим взглядом, выражающим лишь предсмертную эмоцию — немой вопрос. И из окна подул бы холодный ветер, укоряющий, втыкающий сотни незримых иголок в спину тому, кто посмел примерить на себя роль Господа. Растрепанные волосы, гримаса ужаса, перекосившая прекрасное личико, прозрачно-белая, как сама первородная невинность, кружевная ночная сорочка, едва выдающая очертания маленьких грудей и изгибов талии, бедер, уже по-женски очерченных. Трясущиеся ручки и горькие слезы. Он прыгнул бы в окно, растворился в ночи, не желая видеть ее муки.       — Раз боится, значит, и терять нечего, — сердито отрезал Филипп. — Пойми же наконец, помимо того, что ты, как я уже сказал, теперь по уши сам знаешь в чем, так еще и других заляпал. Ты сказал ей, что приехал на моем экипаже, верно? Ну и к кому придут в первую очередь? Точно! К графу Бедфорду! Надеешься, твой позор останется только твоим? Если бы. Не пойми превратно, я искренне сопереживаю и ценю твои чувства к этой пугливой неблагодарной твари, но…       — Не смей так говорить о Лизе! — в словах вампира катастрофически не хватало убежденности. Теперь он начинал думать, что Филипп все это время был прав. Относительно некоторых вещей точно.       В его душе завязалась ожесточенная борьба. Добро отступало, побитое, оскорбленное, отдаваясь во власть ликующей злой энергии, находившей подтверждение своей всемогущей воли и дара предвидения в вещем цинизме Филиппа, всегда имевшего большое влияние на настроения лучшего друга. И Рассел, как зверь, учуявший запах крови, прекрасно ощущал это зарождающееся сомнение, потому парировал не менее резко:       — А вот и посмею, ты, осел окаянный. Даже теперь, когда тебя унизили, втоптали в грязь, защищаешь ее, виновницу своей печали. Ты головой сейчас думать не можешь, так доверься мне. У меня пока, как видишь, все на плечах.       — Нет-нет-нет, должен быть какой-то другой выход… — теряя остатки веры в себя и свои помыслы, твердил Стивен в тщетной попытке ухватиться за выскальзывающие из рук осколки добродетели.       Он выглядел беспомощно, долго молчал, и Филипп решил не прерывать его мучительные раздумия. Вампир заговорил, собравшись с мыслями:       — Я не смогу так больше жить, Филипп. И она не сможет. Я чувствую, не сумею объяснить, как и почему, но ясно чувствую, что способен уснуть на долгое время. Месяца, скорее всего, годы. Давай… Мы сделаем так, будто я умер. Ты похоронишь меня. Года на три или на пять. Так все убедятся в том, что я никакой не вампир, а такой же смертный, что я ушел — окончательно, бесповоротно. Нужно что-то ненасильственное. Например, остановка сердца. Ведь это осуществимо. А оно у меня, — Стивен коснулся груди, проверяя, — да, и так не бьется. Пусть врачи подтвердят, только без вскрытия, разумеется. Верю в то, что ты сумеешь все устроить, как следует. Тогда я буду в фамильном склепе. За это время боль от утраты должна смягчиться, а Лиза должна найти себе новую судьбу. Так, чтобы мы больше не стали ранить друг друга. Я правда люблю ее и желаю только добра, хоть она и обидела меня недоверием, понимаешь ты или нет. Даже после того… Я же и впрямь настоящий монстр… Таким образом, только ты будешь посвящен в мою тайну и ты же вернешь меня к жизни, когда придет время. Филипп, я доверяю тебе, как родному. Ты стал мне братом и единственный поддержал меня в этом… этом кошмаре.       — Сумасшедший… — протянул Филипп, побледнев так, что на тонкой коже отчетливо проступили веснушки. — Ты уверен? Не проще ли убежать за границу, а потом вернуться через год-другой? Так я смог бы навещать тебя.       — Нет, во-первых, почти наверняка меня будут искать и изловят, когда я пожалую обратно в Альбион. Во-вторых, это ничуть не уменьшит скорбь, пожирающую меня изнутри. Сон — вот лучшее лекарство.       — Как же! — Филипп вскочил с кресла и до хруста костей обнял виконта. Отпустив его, не спешил отстраняться, а посмотрел настойчиво прямо в глаза, проверяя, насколько крепки намерения бессмертного, пытаясь заглянуть в самую душу и там найти нужные ответы. Стивену показалось, было нечто угрожающее в порывистых движениях друга, но это ложное впечатление быстро испарилось.       Граф продолжил, и выражение лица его приобрело оттенок небывалой серьезности:       — Твой план не так плох, как показался сразу. Однако есть одно «но». Ты не думал, что будет, если я умру? А я могу умереть. Сам видел. Однажды Лестер откачивал меня, я почти задохнулся в опиумном угаре. Боюсь, мне осталось не больше пары лет, — мужчину передернуло от осознания того, что он оказался бессилен, гол и безоружен, как младенец, перед самым страшным врагом рода человеческого.       Незадолго до рассвета Филипп не раз слышал, как храпит лошадь, чувствовал смрадное дыхание за спиной. Всадник являлся ему верхом на белой кобыле с пустыми глазницами, с костями, торчащими из бледной, отливающей зеленью плоти. Мешковатая белая накидка с массивным капюшоном скрывала фигуру и лик хозяина этой твари. Но граф знал, кто пожаловал к нему под покровом ночи. Комнату наполнял запах гнили и сырой земли, свинцом оседающий в легких. Он не мог пошевелиться, лишь зачарованно смотрел на косу, которую сжимала костлявая рука. Не было сомнений — эта коса предназначалась для его шеи.       Но с первым лучом восходящего солнца зловещий пришелец оборачивался, из утробы его раздавался свистящий звук, то ли вздох, то ли хрип, то ли крик, а мертвая лошадь вставала на дыбы и исчезала, как по волшебству. Только тогда руки и ноги вновь подчинялись его воле. Он судорожно глотал воздух, уже очистившийся от удушающих ароматов, всегда сопровождающих непрошеного гостя. Лестер, которого от покоев господина отделяла только стена, через пару минут приносил стакан воды. Только он знал о странных видениях, больше ни с кем граф не делился ими, но ему было по-настоящему страшно ложиться спать. Несколько раз он встречался со Смертью, но никак не мог к ней привыкнуть. Наверное, никто не смог бы.       Стивену вдруг стало ужасно стыдно за свой эгоизм. Он имел наглость жаловаться на вечную жизнь, тогда как его лучший друг одной ногой стоит в могиле.       — Прости, — только это пришло на ум.       — Да что уж там. Причем тут ты! — интонация очевидно противоречила сказанному, в восклицании слышалась затаенная обида. — Только надо придумывать запасной вариант с учетом того, что я могу окочуриться раньше времени.       — Кому ты можешь доверять? — коротко спросил Инграм, не желая больше напрямую касаться скользкой темы. Мужчина полагал, как и многие другие, что если чего-то не замечать — оно непременно исчезнет.       — Хм-м. В общем, думаю, всем моим домашним, кроме малыша лакея, я не успел принюхаться к нему как следует. Ты готов поделиться своим темным секретом с Лестером? Если да, то я передам его на случай… непредвиденных обстоятельств. Тогда тебя поднимет он.       — Но Филипп, выходит, я могу видеть тебя в последний раз. Какой же я идиот. Мне следовало бы быть с тобой.       — Нет! Избавь! — вспылил Филипп. — Не нужна мне твоя жалость. Только не телячьи нежности, няньку найму, если вдруг приспичит, она со мной посидит, умирающим. Хотя мне почему-то видится, что я уйду быстро и внезапно, на женщине или в беспамятстве. Пойми, я не выдержу твоего надзора, это нагоняет тоску, — Граф сделал паузу, прокручивая в голове какую-то мысль. — Так и быть, немножко отвлекусь от искусства и плотских утех. Попробую подыскать врача, если понадобится, самого дорогого и талантливого. Пускай избавляет меня от этой гадости. Того и гляди, тогда сам разбужу нашу спящую красавицу. Как на это смотришь?       На сей раз уже Стивен заключил друга в объятия. Тот не сопротивлялся, хотя он чувствовал напряжение угловатого тела Рассела. Вампир в очередной раз разочаровался в Творце, отбирающем у него все самое ценное. Мать, отца, невесту… и брата.       — Спасибо. И прости, прости за все, пожалуйста, — это был их последний разговор по душам, потому что те реплики, которыми они обменивались в течение следующего дня, касались только дела.       На следующий день Стивен Инграм умер в своем поместье на глазах у слуг и верного друга, по-мужски воспринявшего это потрясение. Лорд Рассел держал холодную руку покойного до тех пор, пока не приехал врач, который с прискорбием объявил — милорд скончался. Тогда по щеке молодого дворянина прокатилась скупая соленая слеза. Он не стал кричать или отрицать произошедшего, только сдержанно поблагодарил суетливого доктора, мистера Перси, давно знавшего обоих, и, ссутулив плечи, тяжелой походкой, не произнося более ни слова, покинул поместье. Такой сильной была его скорбь и такой железной выдержка.       Брылья мистера Грина беспомощно подрагивали, старый слуга никак не ожидал, что хозяин отправится к праотцам раньше него. Женщины тоже плакали, пораженные внезапным несчастьем, хотя и относились к виконту с недоверием и даже с опаской, ибо он всегда был холоден, неприветлив и, казалось, совсем равнодушен к слабому полу. «Все из-за того старца», — всхлипнул кто-то суеверный, вспомнив историю с путником, которому хозяин отказал в гостеприимстве.       Филипп, разыгрывая свою пантомиму, услышал это причудливое замечание, на минуту задумался. Стивен не упоминал ни о каком старце. А, впрочем, должно быть, это всего лишь побасенки безграмотных баб, вечно ищущих «настоящую» причину тех или иных шокирующих событий. Что-то такое, за что мог бы наказать Бог человека, с которым приключилась беда. И крестьяне до сих пор верили в Него, всевластного, воздающего всем по заслугам, как в древние ветхозаветные времена.       Так как ближайшей родни у покойного виконта не осталось, всем распоряжался граф Бедфорд. В округе потом немало говорили о великодушии аристократа, устроившего поистине пышные похороны, прощальный подарок своему давнему приятелю. Неслыханная щедрость. Стараниями мастеров, специально вызванных графом из Лондона, лорд Инграм лежал в гробу совсем как живой, даже, пожалуй, более румяный, чем раньше.       Никто, конечно, не догадывался, что мастеров из Лондона не существовало в помине, а над физиономией мнимого покойника работал настоящий художник, а не гробовщик — лорд Рассел собственной персоной. Ничего удивительного, ведь он, как никак, был прирожденным творцом и при необходимости смог бы придать сносный вид даже настоящему кадавру.       Молодой лорд, как приличествовало его знатности, был захоронен в фамильном склепе со всеми полагающимися почестями и даже больше. Мертвец был роскошно одет, на пальцах его сверкали кольца, как у античного царя, забирающего в мир иной часть своих драгоценностей. Кроме того, граф поручил скульптору изготовить маленькую статуэтку, белоснежного ворона из мрамора, а глаза его инкрустировать рубинами. Он заботливо пояснил любопытствующим:       — Этот ворон есть зеркальное отражение моего почившего друга. Он всегда был вольной птицей, гордой и сильной. Он был умен не по годам и бесконечно предан людям, которых любил. Всегда разительно отличался от других, потому и жил в некотором отдалении от нашего общества, ведь пока мы думали о мелочном, насущном, его мысли парили в небесах, возвышаясь над заботами сегодняшнего дня. Жаль, что его полет оказался недолог. Жестокая судьба ниспослала на него такие душевные потрясения, какие его доброе сердце выдержать не смогло, — Филипп замолчал, обратился к толпе и в упор посмотрел на бедную Лизу, которая покорно опустила голову, покрытую черной вуалью. Распознав завуалированное обвинение в словах странного и даже страшного в торжественную минуту мужчины с глазами, на солнце отливающими золотом, она задрожала всем телом. К ней пришло озарение — этот человек знает все.       Граф же дальше продолжил свою речь, снова глядя поверх собравшихся, как настоящий оратор. — Он камнем рухнул вниз, чтобы расправить могучие крылья в ином мире. Да упокоит Господь его душу. Аминь.       Стивен погрузился в сон гораздо раньше, чем полагал, задолго до того, как его официально похоронили. И с тех пор больше века пребывал в пустоте, ставшей ему единственной подругой, заменившей священника, мать и жену.

***

      — Максимиллиан Тодд, владелец элитного ночного клуба «Иркалла» в Лондоне, — с видом великого детектива констатировала девушка.       Искать общедоступную информацию в интернете — не так уж сложно, но столетнему вампиру об этом знать не следовало. Мисс Левинсон хотелось иметь какой-то козырь, видимое преимущество перед практически всесильным существом, чтобы окончательно не впасть в уныние от сознания собственной ничтожности.       Практически всесильное существо отозвалось на открытие скептически, чем немного оскорбило личное достоинство Шерлока Холмса в юбке:       — Я не думаю, что это тот человек, который нам нужен. Вряд ли держатель притона может смыслить хоть что-нибудь в искусстве. Тем более, у того мецената, похоже, весьма изощренный вкус. Заметь, он не на аукционе картину купил, как водится, а сам приехал в наше захолустье и торговался с упрямым стариком за одно единственное полотно. Почерк безумца или гения.       Катрин самодовольно усмехнулась, отхлебнув чая из термоса, который притащила в рюкзаке. Она воспряла духом, когда услышала наивные доводы лорда. Ее разум был более гибким и лучше адаптированным к реалиям, где социальный статус уже не определял личность. Потому она была на все сто уверена в своей правоте.       — Ваши представления об устройстве мира, как всегда, устарели, — отметила просвещенная студентка Оксфорда. — Здесь одно совсем не противоречит другому. Тем более, у него диковинное имя, второго такого не сыщешь. Только, как мне кажется, могут возникнуть сложности с налаживанием контактов, если вы захотите решить дело миром без грабежа и смертоубийств. Судя по всему, ваша цель — важная шишка, к нему просто так не подберешься. Нужно произвести определенное впечатление, выглядеть презентабельно. В общем… Нам предстоит много работы!       — Нам? Ты что же, собираешься поехать со мной? — вытаращился на нее Стивен.       Катрин довольно причмокнула — реакция себя оправдала.       — Конечно, мистер Инграм, я не брошу вас в этом шумном, ужасном городе. Он совсем не похож на Бристоль. И не корчите рожи, когда я называю вас мистером, ради всего святого. Придется привыкнуть, ведь на людях это будет единственное уместное обращение.       — А как же Томас? — повел бровью вампир, намекая на их развивающиеся отношения.       — Он все понимает. Между будущими супругами должно быть доверие. И он не расспрашивает, что связывает таких непохожих людей, а просто принимает как факт, что мы друзья. Тем более, вы ему по душе, точно говорю.       — Секундочку. Будущими супругами? Мы — друзья?       Девушка просто ликовала, когда удавалось развести скупого на эмоции допотопного лорда хоть на какие-то маленькие чувствочки. Она обожала его удивлять.       — А, да. Буквально вчера Томас сделал мне предложение. Это было так мило и так неожиданно. Мы ведь совсем недавно знакомы. И все же я почувствовала, что нашла того самого человека, с которым мне будет уютно и спокойно. А уют и спокойствие, по-моему, залог семейного благополучия.       Вампир нахмурился, он недолюбливал эту тему по понятным только ему одному причинам. Катрин заметила перемену погоды и, заторопившись, продолжила, не дожидаясь поздравлений:       — Касаемо того, что мы друзья… Мистер Инграм, ну поищите еще человека на белом свете, который был бы так хорошо осведомлен о вашей загадочной персоне. И разве своей скромной помощью я не заслужила право на дружбу?       Мужчина вздохнул, нервно стукнув пальцами по столу. Иногда ему казалось, что он ведет беседы с пятилетним докучливым карапузом.       — Если тебе так нравится, допустим, мы друзья. Хотя я обычно не вожу дружбы с людьми, которые младше меня больше, чем на полсотни лет.       — Ура! Я думала, не дождусь этого признания. И, знаете ли, на всякое правило находятся свои исключения. Итак, с вас деньги, очень и очень кругленькая сумма на сопутствующие расходы, а с меня все, что на них можно купить: отель, бензин, одежда, которой мы закупимся на месте и все прочее. По рукам?       Стивен церемониально пожал узкую мягкую ладонь Катрин, а позже понял, что она пользуется кремом с пренеприятной отдушкой, только отдаленно напоминающей запах тропических фруктов.       — По рукам. Деньги будут. К послезавтра, — он улыбнулся. Оба знали, откуда они возьмутся.       — Матерь божья, как же ноги затекли. Не привыкла так долго ездить без остановок, — захныкала девушка.       Последний час дороги до Лондона она проспала в неудобной позе, изогнувшись в дугу и сложив голову на подлокотник. Вполне закономерно, что горе-путешественница отлежала себе все конечности.       — Но ведь автомобиль удобный, разве нет? Я встречал и похуже, — и правда, Стивену ничего другого не оставалось, кроме как глазеть на проезжающие мимо машины.       Пейзажи были не слишком живописны, небо закрывали легионы темных туч, шел проливной дождь, из-за которого все вокруг становилось равномерно расплывчато-серым. Колеса скользили по мокрому асфальту, шуршали непрерывно работающие дворники. Раньше было проще, подумал Стивен. Лошади не слишком страдали от непогоды. Осадки, к счастью, не особенно влияли на их управляемость.       — Да, но все равно это дурацкая железка, в которой надо сидеть по три часа, подогнув коленки. То ли коленки у меня слабые…       — Где мы находимся? — прервал только начавшееся нытье вампир.       — Сейчас уже в Брикстоне, — ответила Катрин, потыкав в свой всезнающий телефон. — Но наш отель находится в Кенсингтоне. Я забронировала два номера на три дня. Если понадобится, можно продлить. Он, кстати, пятизвездочный. Всегда мечтала побывать в таком солидном месте. Правда, не думала, что при таких обстоятельствах, когда спонсором моего комфорта будет бессмертный злодей.       — Разве я злодей? — хмыкнул лорд Инграм. Его почему-то не устроило такое определение, хотя оно и соответстовало реальности.       — Не знаю, что там было раньше, но в моем понимании злодей — это тот, кто убивает других.       — Даже из нужды? Из необходимости?       — Ну, нужды бывают разные. Солдат может дезертировать, а может застрелиться. Выбор всегда есть. Но я сейчас не осуждаю. Мне ли жаловаться? — девушка примирительно улыбнулась, отвернувшись к окну.       А ведь когда-то родители учили ее не доверять незнакомым мужчинам, мало ли, какие у них намерения. Хорошо, что мама с папой не знали о том, в чьей компании дочь проводит время. Пару раз, объясняя свои затяжные визиты, она упоминала в разговоре нового друга, состоятельного и немного старомодного иностранца, который был немногим старшее ее самой. Про возраст уточнить было важно, потому что мама всегда ругалась, если Катрин решала пообщаться с кем-то более зрелым. Они, дескать, думают об одном, ты для них всего лишь молодое тело и так далее, и тому подобное.       Мистер и миссис Левинсон еще не знали о предстоящей свадьбе дочери. Но Катрин заблаговременно успела познакомить их с мистером Брунелом. Не сказать, что он очаровал семью, однако произвел достаточно хорошее впечатление. Матери пришлась по вкусу вежливость, а отцу — эрудированность кавалера маленькой Кэт. Сходились они, правда, на том, что он был неисправимым подкаблучником. С другой стороны, как наедине с супругом поделилась своими измышлениями миссис Левинсон, для дочери это даже плюс, ведь она с детства стремилась подчинить себе весь дом.       — Вот именно, — проворчал мужчина, все еще недовольный ее ответом.       Нахалка, колесит по Британии в дорогом костюме, сверкает топазами в ушах, а еще смеет говорить гадости в его адрес. Да, вампиру показалось, что «злодей» — это страшное оскорбление его добропорядочности.       По окнам продолжал барабанить дождь. Маленькие капельки стремительно сползали по зеркалам, они как будто убегали, подгоняемые ветром. В них отражалась новая жизнь с ее мрачными безвкусными многоэтажками, пластиковым мусором, черными пакетами, кучами лежащими в переулках, как тюлени на лежбище, людьми в аляповатой одежде, которая зачастую не давала понять, мужчина это идет или женщина.       Стивен помнил Брикстон совсем не таким, хотя кое-что осталось сохранным, главный ингридиент блюда — бедность. Когда-то здесь жили работяги с заводов и фабрик, грубые и дурно пахнущие субъекты, теперь же район облюбовали мигранты. Стивен не сталкивался с ними напрямую, но предполагал, что им свойственны те же качества.       Он был желторотым мальчуганом, когда отец поехал в Лондон по делам и заодно решил навестить троюродного брата, преуспевающего адвоката, у которого была своя контора в центре. Дядя, удивительно деятельный человек, настоящий ас в сфере финансов, пользовался большим уважением в коллегии адвокатов и во вновь набирающей силы либеральной партии. Будучи достаточно молодым, Дэниел Леонард Айзекс уже сделал себе имя, и многие знающие люди прочили ему блестящее будущее.       Благородные крови отнюдь не мешали ему в практической деятельности, а только добавляли весу на процессах. Впрочем, он не был так знатен, как Инграмы, поскольку предки со стороны матери Дэниела занимались торговлей и не боялись испачкать руки. Они уже не одно поколение экспортировали ткани из Индии. Корабли, нагруженные шерстью и шелками, бороздили воды Берингова пролива год от года. Америка, всего несколько десятков лет назад пережившая Гражданскую войну, закрепила свои позиции, как самый крупный рынок сбыта.       Итак, Уильям Инграм оставил десятилетнего сына в гостях у дяди, к которому относился с должным уважением, но все же недолюбливал, иногда, в сердцах, завидуя успеху родственника, говаривал: «этот выскочка», «сын торговки», «проклятая порода», «вертихвост из виги». Сам он уехал куда-то за тридевять земель, пояснив так: застали врасплох неотложные обстоятельства. Как выяснилось позже, это были проблемы с банком, из-за которых, собственно, лорд Уильям выехал из родной глуши.       Мистер Айзекс в свой выходной решил устроить племяннику экскурсию. Малыш Стивен ему понравился, хотя к Инграму-старшему нежных чувств он тоже не питал. Будущий виконт был спокойным, молчаливым ребенком с внимательными светлыми глазами. Было видно, родители приучили своего отпрыска к строгой дисциплине, но шалить в принципе было не в его характере. Иногда он напоминал миниатюрного взрослого, невозмутимого и вежливого. Но несмотря на свою угрюмость, он был по-своему очаровательным. Дэниел любил рассказывать, а Стивен любил слушать, таким образом, они составляли идеальный дуэт.       Их симпатия оказалась взаимной. Стивен поймал себя на том, что с дядей ему гораздо интереснее, чем с отцом, матушкой или другими чопорными родственниками. Дэниел оказался совсем не похожим на кого-то из их привычного круга общения. Он обладал живой, подвижной мимикой, его темные, как горячий шоколад, глаза с болезненно тяжелыми веками были всегда немного прищурены, а тонкие губы изогнуты в кривоватой ухмылке, густые же каштановые волосы, явно кудрявые от природы, старательно приглажены. В общем, он выглядел очень опрятно, но гораздо проще и свежее пэров из Бристоля. Столичная мода имела свойство доходить до них с опозданием. Пока Дэниел не улыбался, лицо его выглядело не слишком привлекательно, но, к счастью, улыбался он почти всегда, что выгодно отличало его от высокородных снобов с вечно кислыми минами.       За несколько дней, проведенных в компании этой неординарной личности, мальчик решил отныне считать дядю безусловным авторитетом. Надо сказать, это влияние в дальнейшем серьезно ослабло. На расстоянии любая связь рвется, а виделись они нечасто. Дядя был вечно занят, а лорд Уильям не желал навещать, с его слов, слишком зарвавшегося адвокатишку. Встречались они не чаще раза в год, да и то в чьей-то компании, не оставаясь наедине.       Стивен, все больше походивший на отца, начинал видеть в кумире тот карикатурный образ, который любили изображать в его доме, дерганого маленького человечка, пытающегося лбом пробить себе дорогу в парламент. А Дэниел с сожалением отмечал про себя, как беспощадно душит потенциал юноши дух махрового консерватизма, царящий на периферии. Ведь просто родиться пэром и владеть землей было уже недостаточно, чтобы стать успешным и счастливым. Почему-то никто не говорил об этом Инграму младшему.       Но пока, в эти теплые осенние деньки, Стивен гордился своим дядей и хотел вырасти точь в точь таким, как он. Мистер Айзекс повествовал, сопровождая свою речь грамотно поставленными жестами и тщательно расставляя логические ударения, точно он не с племянником на прогулку отправился, а репетировал речь перед дебатами:       — Видишь ли, малыш, ты уже успел повидать этот город, вернее, его красочную обертку. Мы были в самом сердце столицы нашей необъятной империи. Там живут люди, похожие на нас с тобой. Но Лондон не заканчивается благополучными районами. Смотри, дым клубится. Это огромные предприятия, отравляющие нам воздух. Умные люди говорят, что за ними будущее. И кто, думаешь ты, строит это будущее? Я? Или Ее величество? В какой-то степени да, но! Чьими руками? Грязными и натруженными руками обычных работяг, которых редко встретишь, скажем, возле Вестминстерского аббатства. Они концентрируются в своих районах, таких, как Брикстон. Здесь, к югу от Темзы, можно наблюдать пороки всех сортов. Женщины будут продавать свое тело прямо на улицах, а мужчины, пьяные вдрызг, непременно попробуют заполучить его бесплатно. Кто-то достанет нож, а кто-то — молоток. И только дождь смоет кровь, пролившуюся в очередную неспокойную ночь в рабочем квартале. Твой папа возмутился бы не на шутку, если бы узнал, что я тебе тут рассказываю. Зачем, сказал бы он, знать ребенку про эти бесчинства? А я отвечу, милый друг, затем, что это тоже жизнь. Причем жизнь человека, а не животного. И каждый уважающий себя государственный деятель должен понимать, что представляют из себя британцы. Не только знать и буржуа, но и те слои общества, которые численно превосходят нас и, поднимись бунт, могут раздавить, даже не заметив. Ты умный мальчик, Стивен, наверное, ты читал про французскую революцию. Про самую грандиозную, первую. Так вот, маленькая горстка людей, долгое время управляющая страной руками монарха, якобы ниспосланного Богом, была обречена, когда на нее обрушилась мощь народа Франции, мощь улиц Парижа. Чтобы не допустить повторения истории, необходимо изучить простого человека и ни в коем случае не считать его врагом. В умелых руках он может быть очень полезен. И оценить все эти открывающиеся перспективы можно лишь периодически наведываясь туда, где он, собственно, живет. Так гораздо нагляднее. Невозможно судить по статистике или сообщениям в газетах, не видя, как обстоят дела, воочию. Не знаю, как остальные, а я верю, что ты вырастешь достойным мужем, преданным слугой своего великого отечества. Может, тебе показалось скучным и неважным все то, о чем я сказал, но вдруг когда-нибудь, когда ты станешь старше, ты вспомнишь мое напутствие, и оно хоть немного поможет тебе. Но в любом случае, это лишь слова. Paroles, как говорят французы. Настало время практики! — с воодушевленным видом окончил свой монолог Дэниел и крикнул кучеру. — Остановите здесь!       Стивен сгорал от нетерпения. Как ни странно, ему не показались глупыми или занудными рассуждения дяди. Он чувствовал себя прихожанином церкви на проповеди. Священник не мог ошибаться. Мальчик был невероятно заинтригован, что же за практика его ждала. Нет, он не станет рассказывать папе или маме, чем они занимались. Папа принялся бы ругаться, а мама ворчать, как можно было оставить ее золотце на попечение этому мутному типу. Он был достаточно умен для своих десяти лет, чтобы предугадать реакцию родителей и сознательно пойти если не на ложь, то на скромное умалчивание малозначительных деталей их совместного досуга.       Они вышли на улицу, и Стивен Инграм почувствовал себя в другом городе или даже в другом мире. Убогие обшарпанные дома, стоящие практически друг на друге, окружили его, как разбойники, а едкий запах помоев и промышленных отходов вызвал короткий приступ кашля. Люди, проходившие мимо, были мрачные и худые. В основном старики и дети. Даже женщин было мало. Видимо, все на работе.       — А теперь я даю тебе шиллинг. Это неплохие деньги для бедных, для нас — мелочь. Мы пойдем по улице, а ты скажешь мне, куда захочешь их употребить.       Стивен зажал красивую серебряную монетку в кулаке, крепко задумавшись, чего же хотел от него дядя. Так они шли, пока не наткнулись на нищего, настойчиво выпрашивающего милостыню. То был безобразный сгорбившийся старик с длинной, торчащей клочками темной бородой и подслеповатыми глазами-щелками. Дребезжащим голосом он обратился к прохожим:       — Добрые господа, подайте милостыню бедному калеке на хлеб… Это война, — канючил нищий, указывая на уродливый обрубок на месте правой ноги, — война сделала со мной такое.       Взгляд мальчика был прикован к просящему, и он не заметил, как нахмурился мистер Айзекс.       — Какая война? — почти что рыкнул адвокат, одновременно удержав руку Стивена, который потянулся вперед, чтобы отдать свою монетку.       — Крымская… Крымская война, добрый господин. Проклятые казаки… — продолжал причитать старик, но что-то заставило его прижаться к стенке, точно вопрос застал его врасплох.       — Ты еще сопляком был, когда шла Крымская война. Погляди на него. И ведь ничего лучше не придумал. Позорище! Ему не столько лет, сколько кажется, малыш. Красный нос и отечность выдают пьянчугу. Дрянное пойло в скотских количествах сделало из него калеку, а не русские. Что до ноги, — он презрительно взмахнул тростью в сторону нищего, — как угодно он мог ее потерять. В драке или упасть на что-то, выходя из паба. Потом — заражение крови. Элементарно. Странно, что вообще выжил, но гады живучие. Идем от этого зловонного выродка.       Нищий с нескрываемой ненавистью зыркнул на них из-под густых бровей, но не стал перечить. Скорее всего потому, что заметил, как бойкий джентльмен опускает руку в карман, который явно не пустовал. Там у Дэниела лежал кольт «Миротворец», привезенный из Штатов благодарным приятелем, которому он однажды помог в суде.       — Итак, дружок, монетка все еще у тебя. Идем дальше.       Они гуляли до тех пор, пока не встретили торговца. Он зазывал: «Свежие устрицы! Дешевле не найдете!». Стивен приблизился к продавцу, и дядя одобрительно потрепал его по голове.       — Хорошая идея. Подойди, — мужчина взял ребенка за плечи и подвел к усатому, похожему на моржа мужику с добродушным лицом, — дай сударю монетку, а он в обмен на нее даст тебе устриц.       Стивен, немного волнуясь, передал шиллинг.       — Устриц… пожалуйста. — сказал он, растерянно моргая.       Морж усмехнулся и прокомментировал:       — У вас славный парень, сэр. Для него я выберу самых лучших, — он и впрямь начал копаться в своем товаре, бряцая серо-коричневыми изогнутыми ракушками.       — Мы что-то забыли прихватить с собой корзину для покупок.       — Ничего, — отозвался продавец, — у меня есть запасные.       Стивен встал на цыпочки, чтобы разглядеть содержимое корзинки. Он удивился, как много можно приобрести за одну единственную монетку. Надо будет попросить кого-то из старших, чтобы рассказали о деньгах. Раньше никогда не обращал внимание, а теперь вдруг стало интересно.       Когда они сели обратно в экипаж, чтобы поехать обратно на квартиру, мистер Айзекс продолжил разговор. Ребенок, с лихвой убедившийся в мудрости своего учителя, зачарованно внимал ему.       — Сегодня мы видели два типа бедняков. Один — пропащее, бесполезное создание. Это нахлебник, сидящий на шее налогоплательщиков. Он не работает, у него нет семьи, по крайней мере законной, он засоряет улицу и, будем честны, попросту портит настроение порядочным людям. Все бы ничего, сиди он там себе смирно и чинно кушай какие-нибудь огрызки, но нет! Он просит нас заплатить ему за еду и воду, на деле же вообще за пинту эля. Скажи, Стивен, кто-нибудь оплачивает твоим родителям еду и воду?       — Нет.       — А почему мы должны оплачивать еду этому животному? Несмотря на отсутствие ноги, он мог бы заработать достаточно денег, чтобы самостоятельно поддерживать свое существование. Но вместо этого он сутки напролет говорит о том, какой он несчастный, ждет подачки, а потом большую часть дневной «выручки» отдает какому-нибудь бандиту, который терпит его присутствие в своем квартале за процент. Нужен ли этот недочеловек государству? Сомневаюсь. Что касается того морячка, не знаю, обратил ли ты внимание, но он тоже увечный, у него висит левая рука. Видимо, по состоянию здоровья не смог больше служить во флоте и теперь промышляет рыбалкой. Он добрый малый, трудится честно, продает улов недорого. Мы помогли ему, купив этих устриц, ведь, возможно, он не смог бы сбыть их все в срок, потому что людей, готовых платить, на южных улицах не так уж много. Так вот, к чему я веду. Представь, что ты — не просто мальчик, а премьер-министр Великобритании. Что я — твой долг перед страной, периодически толкающий в спину, а эти люди — вовсе не конкретные личности, а целый пласт общества, собравший в себе типажи такие, как те, что явились нам на сегодняшней прогулке. Кого ты поддержишь, кому отдашь ты монетку, то есть, долю из казны государства? Долг подсказывает — не нужно протягивать руку помощи тем, кто сам себе вырыл могилу. Человек — хозяин своей судьбы. Попрошайки потеряны для общества навсегда, они только берут, не умея отдавать. И ты не скуп, мой премьер-министр, ты поделишься деньгами с бедными, но только с теми, кто их заслуживает. И не просто поделишься, а в обмен на некоторую посильную услугу, иначе можно разбаловать народ подачками без повода. Поступив так, ты получишь любовь своих граждан за помощь простым людям и любовь короны за грамотное распределение бюджета, которое в будущем поможет превратить трудолюбивого бедняка в малого буржуа. А буржуа будет приносить тебе больше денег, добросовестно выплачивая подоходный налог. В этом мире все не так сложно, как кажется, нужно лишь научиться видеть в глобальных проблемах частности, касающиеся тебя непосредственно. В теоретическом смысле это то, что ты должен усвоить. В практическом — никогда, слышишь, никогда не занимайся частной благотворительностью, не помогай юродивым. Это бессмысленно и затратно. Лучше добиться принятия закона, облегчающего в целом населению жизнь, чем помочь сотне случайных нищих и оставить еще тысячи голодать, завидовать счастливым соседям и гневаться на богачей, которые выбрали не их. Ты понял?       — Да, дядя. Этот попрошайка мне сразу не понравился, просто мне стало как-то… страшно. И я решил дать ему свою монетку.       Мистер Айзекс усмехнулся, приобняв мальчика:       — Устами младенца глаголет истина. Много на свете есть властных людей, которые боятся оборванцев. Но не надо их бояться. И жалеть не надо. Править только твердой рукой, не показывать, что ты их презираешь или испытываешь слабость в виде жалости или того же страха.       — Я понял. Спасибо, я запомню, — маленький лорд тряхнул соломенными волосами в почтительном кивке.       Стивен пронес это напутствие через всю свою жизнь. Сначала он улыбнулся, вспомнив, какую потрясающую логику продемонстрировал ему тогда Дэниел, чьи передовые взгляды вознесли его со временем на самый верх карьерной лестницы, но одно неприятное воспоминание заставило вампира кое-что переосмыслить.       А именно — улыбка на лице странника, которого ударила молния. Да, позиция дяди вкупе с его личностными качествами позволившая ему стать министром, была безупречна с точки зрения рационализма. Но гуманности в ней не было. Не каждый обездоленный на поверку оказывался лже-ветераном и идейным тунеядцем. Стивен подумал, что тот его странный гость наверняка бы подал нищему, даже такому, как тот безногий, даже если ради этого пришлось бы пожертвовать последними скромными сбережениями. Почему-то эта мысль его расстроила.       Мужчина все провожал взглядом Брикстон. Они почти покинули неблагополучный район. Занятно, ведь он так изменился с изнанки, а суть была и вправду та же. И как так вышло, что дядя и люди подобные ему, прекрасно понимающие проблему, не смогли ее решить за столько лет, не смогли избавить город от этой напасти? Не потому ли, что не желали стирать границы между богатыми и бедными? Ведь приток капитала к одной страте неизбежно бы привел к оттоку от другой. А богатые все же предпочитали богатеть. Неужели можно было спокойно игнорировать эту преступность и грязь, скопившуюся в опасной близости от центра величавого Лондона?       Меньше, чем через час, они заселились в отель. Сервис, как и ожидалось, оказался достойным. Катрин пребывала в восторге, а ее столетний спутник относился ко всему, как к должному. Внутреннее убранство комнаты было в его глазах слишком безвкусным — декор по-азиатски пестрил ненужными и броскими нагромождениями.       Но лорд Инграм не ждал изящества от людей XXI века. Как он понял, к власти в итоге пришла буржуазия, отодвинув потомственное дворянство на задний план, а эти типы никогда не умели ценить искусство. Картина хороша, если стоит уйму денег, балет хорош, если выступает прима, о которой пишут в газетах, а золото в интерьере — пик эстетики. Не то чтобы сам он был большим знатоком прекрасного, но все же мог отличить просто дорогое от безусловно ценного.       На следующий день они закупились в престижных бутиках и заглянули в парикмахерскую, где Стивен наотрез отказался расстаться со своими длинными волосами, хотя состояние у них было плачевное. Сказал, как отрезал — только подровнять. Зато мисс Левинсон три часа просидела в кресле ради модной стрижки. Как бы ни пыхтел ее спонсор, негодуя, почему они тратят столько времени на такую ерунду, но женщина есть женщина. И нельзя отказывать ей в удовольствии быть красивой.       Лишь после груминга можно было нанести визит мистеру Тодду в его ночном клубе. Менеджер известил их о том, что босс сейчас в отъезде, а приемные часы у него в пятницу, то есть, через два дня. Стивен разозлился, а Катрин обрадовалась, что проведет лишние деньки, купаясь в роскоши.       Она, как насос, поглощала вино в ресторанах, заказывала разную дрянь, напротив названий которой стояли наиболее внушительные цифры, играла в приставку, предусмотренную в люксовом номере и, в общем, веселилась от души.       Единственным стоящим времяпровождением для себя Стивен считал привычные ночные похождения. Он предпочитал девушек. Их свежая кровь была слаще божественного нектара.       В вечер пятницы мужчина даже немного подрагивал от волнения, предвкушая, как заберет портрет, причем любым доступным путем. Не реагируя на протесты его так называемой помощницы, виконт все же оставил ее в отеле. Он предполагал, что возможна стычка, а если там будет несколько человек, то неминуема самая настоящая кровавая баня, после которой нужно будет немедленно скрыться. В таком случае Катрин стала бы обузой. Он наказал ей не выходить из отеля, быть на связи. Девушка угрюмо кивнула, но продолжать спор не стала, понимая, что ничего добиться не получится.       Как только солнце зашло за горизонт, вампир вышел на охоту. Он шагал не спеша, не меняя облика. Торопиться было некуда. Все решится сегодня. Было свое особое очарование у сумрачного Лондона, но все же в глазах вампира он не шел ни в какое сравнение со спокойным размеренным Бристолем, городом его жизни.       Стивен вызвал менеджера, тот удивленно сказал:       — Приемные часы уже давно закончились, сэр. Приходите в понедельник, если хотите поговорить с мистером Тоддом.       — Да, это верно, я припозднился. Но мистер Тодд здесь? — вежливо поинтересовался странный посетитель ночного клуба.       — Какая разница… да, здесь, но сейчас не время для визитов, он занят.       Стивен мило улыбнулся, положил руку на плечо менеджера и отвел в тихий уголок. Парень, обомлевший от такой наглости, сначала не сопротивлялся, но потом дернулся и пригрозил громко:       — Я позову охрану!       Глаза вампира окрасились в огненно-алый цвет, он вперился в оцепеневшего менеджера, и вкрадчивым шепотом приказал:       — Ты не позовешь охрану и отведешь меня к Максимиллиану Тодду, где бы он ни был и что бы он ни делал. Сделаешь это тихо и уйдешь дальше заниматься своими делами.       — Да, господин, — покорно отозвался менеджер, которому только что хорошенько промыли мозги.       — Какие-то проблемы? — набычился подошедший охранник, который оказался поблизости во время их короткого разговора.       — У нас нет никаких проблем с мистером… — Стивен взглянул на бейдж, — Кейси. Я ведь прав?       — У нас нет никаких проблем, — механическим голосом вторил мистер Кейси.       Охраннику эта сцена показалась подозрительной, но если уж было сказано, что проблем нет, значит, их нет. Или, по крайней мере, проблемы такие, какие его не касаются. Поразмыслив с минуту, он вернулся на свой пост и благополучно забыл про инцидент.       Вампир вместе со своим новым подчиненным поднялся на второй этаж. Кажется, эти помещения не были предназначены для посетителей клуба. Тут располагалось логово его хозяина. У лифта стояли двое громил, которые без вопросов пропустили их. Стивена раздражали неоновые цвета, которыми изобиловал узкий коридор, в который они вышли.       Менеджер остановился у самой дальней двери. Стивен мысленно отдал ему команду спускаться вниз, а сам замер. Что-то тревожило его. Смутное иррациональное предчувствие опасности задерживало бессмертного. Он не понимал, в чем причина этого тяжелого напряжения, пока не вошел внутрь.       Сначала ему в глаза бросилась свалка человеческих тел, постанывающих, медленно двигающихся в экстазе. Душная комната была затянута сигаретной дымкой, на стеклянных прозрачных столиках горстями лежал какой-то белый порошок. Стивен остолбенел. Он ожидал чего угодно, но никак не оргию в буквальном смысле слова. А то место, в которое он попал, служило именно таким целям. Об этом говорило обилие кроватей, кушеток и пуфов, а также различных приспособлений, прикрепленных к стенам и разбросанных по полу.       То, что он увидел, было поистине ужасно и мерзко. Его взгляд рассеянно блуждал по обстановке. Мужчина попросту не решался заговорить. И тут сзади хлопнула дверь. Вампир рывком развернулся, готовясь напасть, но вместо того, чтобы броситься на того, кто заставил его на долю секунды не на шутку испугаться, отшатнулся, сделал шаг назад, споткнулся обо что-то или кого-то и чуть было не упал.       — Нет, нет, это невозможно, — едва слышно прошелестели губы.       — Здравствуй, Стивен. Сколько лет, сколько зим…       Насмешливый взгляд ореховых глаз, медно-рыжие локоны — ошибки быть не могло.