Рваные судьбы.

Очнулась, рывком, будто из омута вынырнула глубоко вбирая ртом воздух, потная, лохматая — кошмары снились: в склепе захороненной заживо себя видела, об стенки темницы цементной пальцы в кровь разбиваю, стараясь выбраться, ногти до мякишей, до мяса обломились, мессивом серым наполнились, а я продолжаю царапать и кричу, горло срывая. Свет дневных ламп глаза резанул, прищурилась и вглядом умалишенным по потолку пробежалась, сердце бешенно колотящееся успокаивая, в темнице я, только светлой, значит проснулась. Мышцы поясничные болят — еле с пола спину отодрала об ствол дерева облокотилась выравнивая дыхание, в сторону шалаша покосилась уловив тихое чавканье. Сидит на бревне, ноги вытянув; повязки окровавленные рядом валяются, кашу ест вечернюю. Смачно так заглатывает, не прожёвывая. И на меня смотрит исподлобья, злобно и раздражённо — ничего нового. Отбросил чашу, та с грохотом по полу прокатилась и на донышко встала чуть вибрируя перед тем как окончательно замереть, кеприец тем временем в бассейн прошёл прихрамывая, нырнул с головой…всё по распорядку, как и вчера. Потом я привыкну, каждое утро просыпаться вот так, с холодной испариной на лбу и наблюдать как сокамерника забирают из клетки, уводят под конвоем, либо на тележке увозят параллизованного током или же снотворным. К ночи доставляют обратно замученного, исполосованного жуткими ранами иной раз живого места на теле не отыскать. Мне жалко его становится, боязно оставаться в одном закрытом помещении, но все равно жалко. Обтираю кровь и пот с его измученного тела, перебентовываю подручными средствами ожоги и надрезы, благо колготы ещё не изнасились от частой стирки. Кеприец иногда порыкивает в беспамятном состоянии, щерится — больно ему, а у меня сердце в желудок уходит, думаю сейчас схватит и цапнет или разорвёт в клочья, но нет, брови хмурит, глаза под закрытыми веками бегают, и кулаки сжимаются, но меня не трогает, может чувствует, что помочь ему пытаюсь, что это я такая же горемыка к нему изувеченному прикасаюсь, а не доктора и шакалы плешивые — лаборанты. Иногда учёные- садисты возвращают представителя иной цивилизации без кожных повреждений, только дикого, невменяемого: шипит за виски пальцами хватаясь, кисти рук в остатки волос погружая, а затем орёт криком безумного зверя, толи воя толи вопя, жутко аж мороз пробирает и начинает бегать по клетке, зрачки в глазницах крутятся по кругу, так странно и страшно. Первый раз когда привели вот такого — обезумевшего, я в дыру между двух деревьев и стеной по инерции забилась, как почувствовала неладное, стоило взглянуть в глаза кеприйца. Интуиция меня не подвела, долго буянил, выл, палкой пытался меня выковырять, а я чуть дальше протиснулась к гипсокартонному перекрытию припала, оно отвалилась под давлением моего веса, предоставив тесную нишу, тут видимо раньше сейф стоял в половину моего роста вбитый в стену, работники ящик убрали и задикорировали небрежно, мне на радость, да на спасение. Что говорить, повезло, не достать ни из какой из сторон, а в щель между стволами ему не пролезть, большой слишком. Потрясывало меня от страха знатно, жалась калачиком, коленки под себя подобрала и кулачком рот зажала, после не с того не с сего песню запела в пол голоса, себя успокоить, про любовь, про надежду и отвагу землян, а кеприец к ночи выдохся. Потом сутки проспал ноги-руки раскинув, храп стоял оглушительный, стоило только очнуться его снова увели, умыться не позволив. Недели две прошло с того случая, обвыклась, обжилась. Гигиенические процедуры проводила когда одна в камере оставалась, лежанку себе сотворила, жёсткую правда, но лучше на ветках спать, чем на голом полу. Я сначала от каждого шороха и скрипа задвижек вскакивала, готовясь к неизвестному, ждала что и за мной придут, опыты проводить, но меня не трогали. Если бы я знала, что уже лабораторный образец, что стала подопытной мышью в тот момент когда попала сюда, возможно вела себя по другому, более разумно и отчуждённо, но нет, человеческий разум не просто сломить, мы генетически запраграммированы искать выход даже из безвыходной ситуации и надеемся на хэппи-энд. Вот и сегодня выкарабкавшись из укрытия обнаружила кеприйца около выхода, лежащего навзничь, где вчера очевидно и свалился, после приступа сумашествия, принесли еду, которую я с аппетитом умяла. Ополоснулась под водопадом, уже привыкнув к прохладной водице, послонялась из угла в угол, краем зрения наблюдая за состоянием мохнатого товарища, ещё веток нарвала, веник изготовить — песок, зараза, неприятен и царапуч, разносится везде, даже на постели, потом волосы с трудом вымываю. Без мыльных растворов данная процедура вообще проблематична. «Как же я соскучилась по мылу»… — даже кожа зазудела, спроектировив в подкорке мозга нашу небольшую ванную и как мы плескались в ароматной пене с Юлечкой, а потом, я обмотав сестрёнку крапивным полотенцем, вытаскивала в комнатушку ставила голыми ножками на кровать и вытирала, заплетала непослушные волосики, пела мамину колыбельную, когда малышка сомкнув реснички начинала сопеть носиком-кнопочкой, засунув большой пальчик в ротик, я чмокала её в макушку и только тогда погружалась в сон сама… За дверьми послышался металлический лязг, удивилась: — «Псарня пожаловала?» Сегодня рановато, не должны вроде бы, не по расписанию. Молоденький парнишка — раздатчик пищи, уже выполнил свою работу, забитый мальчик я с ним поздоровалась несколько дней назад, хотела в диалог вступить, а он стремительно заграбастав разбросанные по периметру грязные миски, сверкнул расширенными от страха темными зрачками из-под оранжевой бейсболки, и выскочил за двери, словно монстра увидел. В следующий его приход, я опять поздоровалась, он вылетел пулей даже до тарелок не добравшись. Потом ночью заходил с осторожностью, крадучась, я вид сделала, что сплю. Не смотря на столь странное поведение юноши, я продолжала, с ним разговаривать, ни о чём: спрашивала о погоде, о том сколько животных содержиться в лаборатории, либо песни начинала петь, когда он по коридору шёл с телегой кормёшки. Мне нужно было его разговорить, в доверие втереться и про Юлю рассказать. Чтобы сбегал к ней, накормил. Всё же надеюсь продукты ещё остались. Она хоть и маленькая, но вполне смышленая, не по возрасту. Судьба у нас такая, взрослеть быстро и к жизни приспосабливаться. В камеру зашли двое охранников, те самые секьюрити Томаса. Увалень сутулый и громила с лысой башкой. Вид мне их самодовольный не понравился, я всмотрелась за спины дружков ожидая появления Альвазовского, но его не было. А дверь за ними прикрылась, один сразу к кеприйцу кинулся, нагнувшись веки тому приподнял, а потом в подреберье носком армейского ботинка пнул, тот лишь слабо дёрнулся и храпнул, губами что-то невнятное промычав. — Спит, тварь. — Усмехнулся неприятно так, похотливо одним углом губ, на меня взгляд перекунув с приятеля. — Приступим? — Озвучил другой, ладошками друг об друга хлопнув в предвкушении и потёр ими между собой, развернувшись на меня попятился тараном. А я понять не могу, что происходит. Сутулый перешагнув тело спящего, тоже в мою сторону двинулся, шаги делая размашистые и ухмылочку гадкую шире растягивая. Вот и время моё подошло… — подумалось неожиданно, — на эксперименты уведут. — Давно бабы не было, яйца гудят. — Оповестил первый, пятернёй пах поправляя, а меня в пот бросило, от догадки. — Томас-кабелина жарит в кабинете очередную девку, я дверь ебаную сторожу как пёс щербатый, стою и слушаю их с сучкой завывания, аж скулы сводит и хрен столбенеет. Бля, пол года сучек не натягивал. Невнятно угукнув посочувствовал сутулый, подходя ближе и останавливаясь в двух шагах от меня. — Ну чё милашка-замарашка, будешь послушной или силой брать? Дёрнулась в попытке сбежать к месту потаённому, не на много успела, кто-то за ткань блузы на спине вцепился и к себе рывком подтянул, закричала, а мне губы прикрыли поцелуем жёстким, болезненным, за ягодицу сжали сильно, затем толкнули в чужие объятия, громила дыхнул в мой рот прогорьким зловонием, языком окресности нёба очертил и вобрал ртом мои губы, заглатывая и втягивая. Блузку на груди рванул, пуговицы разлетелись, за сиську схватил безжалостно смяв, вскрикнула, от боли зажмурившись. Другой к спине пристроился, трусики вниз спустил, и в межъягодичную прорезь членом потёрся, брыкнулась стараясь вырваться, за волосы меня схватил, тот что за спиной и к себе потянул: — Ты теперь будешь нашей шалавой, хочешь того или нет. — В ухо проговорил, и за шею укусил, языком пройдясь по коже. — За покладистость будем присылать тебе всякие няшки-вкусняшки. В щёку влажно чмокнул, в сторону за кулак с зажатыми в ней вихрами мою голову наклонив, к подбородку кусая спустился, при этом совершая тазом фрикции вниз-вверх, до копчика и обратно. Первый над грудью моей издевался, всё ещё одетый.  — Дааа… Сиськи… Ставь её на корачки, я в рот хочу. — Ширинку растегнул выпуская колом стоящий хер. Сутулый на колени меня опустил, а этот в губы тычит свои стояком… — Дрянь! Укусила меня! — Пощёчина обожгла лицо, на бок завалилась от хлёсткого удара. Громила сверху навалился опрокидывая меня на спину и сразу раздвигая ноги, за горло схватил пальцами впиваясь, закряхтела от нехватки воздуха, паника жутчайшая накатила, ручками суетливо размахиваю, стараясь ублюдка скинуть, бесполезно — только раззадоривается, второй в это время штаны с себя стягивает на нас смотря, горстку песка в ладонь собрала и в лицо насильнику бросила. — Сууукаа! — Отпрянул, глаза потирая. Мне тоже досталось, попыталась вылезти из-под него. — Пойду умоюсь, держи скотину, а то… бля на дерево залезет хуй достанем. — Мразь, выдеру тебя до смерти. Шваль поганая. — Водой хлещет в морду свою, а сутулый на живот меня перевернул, руки сзади скрутив. И вдруг отлетел на метр, больно запястья мне вывернув. — Падла! — Громила, растерялся замерев на месте, смотря поверх меня. Я взгляд хотела перевести в ту же сторону, только не успела обернуться, пара босых ног проскочили мимо. Кеприец кинулся на мужика, схватил того за челюсть, выламывая, ни криков, ни визжания, как подскользнулись я не заметила, только вместе в бассейн свалились. Сутулый к брюкам рванул, шокер доставая, и к резервуару метнулся, выстрелил, промахнулся, провода в воду попали, мой инопланетянин затрясся как и охранник, затем обмякли и в воду лицом опустились. — Бля! — Шакал, одежду схватил и вылетел из камеры, забыв дверь запереть. Мне бы сбежать, шанс может быть единственный выпал. Но я взгляд ошарашенный на Гора перевела, к бассейну на коленках поползла, за пятку бездыханное тело схватила к бортику подтянула, разворачивая к себе головой, за подмышки взялась — не вытащить, сил не хватает. Держу за подбородок к полу наклонив, а сама пальцы в его рот сую, на корень языка нажав рвотный рефлекс вызывая, с третьего раза получилось, вода полилась, откашливаться начал, не приходя в сознание. Тяжело держать, соскальзывает в бассейн, но я упрямо предпринимаю попытки вытащить. Внезапно голоса раздались в коридоре и топот ботинок, люди в форме нагрянули и врачи за ними подоспели. — Брысь! Падла! — это мне сказано было, но я не дёрнулась придерживая своего спасителя. Один из псов меня за шкирку поднял, я в блузку вцепилась спереди придерживая, а кеприец стал в воду углубляться. Но его подхватил кто-то из докторов. Насильника вытащили — смерть диагностировали и в мешок чёрный засунули. — Дура, ты девка. — Тот кто меня тащил, оповестил. — Убыло бы что ль? — сам себе, наверное. — Теперь Илюха трупак, а Костян работы лишится. Не из-за тебя, конечно, — прищёлкнул краем губ, — за идиотизм, стрелять током в воду… За смерть человека. Я покосилась на мужчину с сединой на висках, с военной выправкой, хоть и одетого в гражданку: — По вашему я уже не человек и меня можно насиловать? А если бы так с вашей дочерью? Он не ответил, смерил меня тяжелым взглядом, но отпустил, проводив к шалашу кеприйца, отдалился приняв участие в завершающемся мероприятии. Кеприйцу же отнеслись ещё хуже чем ко мне: пульс измерили, анализ крови взяли и бросили около бассейна. На меня даже внимание никто не обращал. Так элемент дизайна, живой и говорящий. Когда все ушли, я к нему ринулась. По щекам похлопала: — Эй. Очнись. — Рыыы… — Живой… — от сердца отлегло. — Спасибо тебе… Глаза распахнул и на меня смотрит, я не шевелюсь, застыла, боюсь сделать резкое движение. — Рыыы… — Злобно, недружелюбно. Сглотнула. — Если ты впорядке, я пожалуй пойду. — И тихонечко, в свой уголочек, на корточках перешла. Уселась на ложе, взгляд от иноземца не отрывая, он привстал, затылок потёр, на меня посмотрел, на бассейн, на пуговки валяющиеся россыпью, опять на меня, поднялся пошатываясь, пнул одну из пуговиц — она с бульком под воду ушла, в шалаш свой залез и с палкой вышел обратно, камень в руку взял, строгать начал на бревно усевшись. Выдохнула, «бег по кругу», так мы скоро умом тронемся. Блузку жалко, пуговицы пришить нечем. Подпоясалась чулком, расплакаться хочется прокручивая и анализируя свершившееся, но слёз нет, выплакала уже видимо, только твёрдый ком застрял где-то в трахее.