factis ut credam facis

      Гэвин где-то услышал, что жизнь похожа на пазл: ты начинаешь с углов, ищешь кусочки голубого неба и постепенно подбираешься к середине, где должна быть главная часть картинки, но поначалу ты даже не знаешь, что это за часть и как ее собрать. И ты не сможешь быть полноценно собой, пока не поймешь, что это, и не закончишь пазл. Центр все интерпретировали по-своему.       Пазл Гэвина был закончен, или он только так думал, когда у него была работа. Жизнь была полна его любимыми вещами, то есть, пушками и возможностями выпускать пар время от времени, и даже если не всем нравился его подход к работе — работал он эффективно, поэтому больше предупреждения никогда не получал. Когда полицейский участок начал кишить андроидами, пазл стал разваливаться на кусочки. Когда бляденыш с палкой в заднице подошел к столу Хэнка, пазл распался совсем.       Гэвин считал, что хуже Коннора быть не может, угрожал ему, надеясь на агрессивную реакцию, благодаря которой от него можно было бы избавиться насовсем, но ничего не работало. Ублюдок возвращался каждое утро и с видом потерянного щенка искал Андерсона, и так же эффективно работал. Старперу он начал нравиться, Фаулеру он начал нравиться, да доброй половине участка он начал нравиться, что заставляло Гэвина скалиться и ненавидеть его все сильней. Потом произошла революция.       Пластиковый урод исчез. Никто не знал, где он и что с ним, и когда он вернется. Жизнь Гэвина вернулась в прежнее русло, но заново начать собирать свой пазл ему не удалось.       День, когда ему представили Коннора 2.0, был помечен красным в календаре самых хуевых дней Гэвина.       Он словно смотрел в грязную лужу, наполненную всем самым неприятным и отвратительным, что только случалось за всю историю человечества, а затем лужа начинала смотреть в него и постепенно в себя затягивать, заставляя тонуть на мелководье, и Гэвин уверенно шел ко дну. Андроид говорил тем же голосом, делал все то же самое, доставал Хэнка своими выкрутасами, но что-то где-то было будто бы не так. Прошло два месяца с исчезновения Коннора, и то пустое место, которое после него осталось, всех нервировало, но он не мог полностью заполнить это место. Будто края у его пазла были неправильные, а он умудрился встать в самый центр замка, будучи при этом мутным болотом или свежескошенной травой, которая не принадлежала общей картине вообще. Он подчинялся только приказам Хэнка, никогда не задавал вопросов, резал воздух сухими фактами и никогда не выражал собственного мнения, из-за чего Гэвин ненавидел его даже больше, чем предыдущую модель.       Через несколько месяцев терпеть его стало невозможно. Все, что он делал, было до крайности механическим, острым, аккуратным, вопреки поведению всех остальных андроидов в городе. Девиация на него не действовала, как бы сильно девианты не старались его окрестить и посвятить в свою "религию". Он смахивал ее словно невидимые пылинки с плеч и холодно улыбался, заставляя мурашки бежать по спине. И привычные для Гэвина методы не работали: никакое остроумное замечание не вызывало реакции, даже ироничного ответа, что было обыденно для первого, настоящего Коннора.       Называть его Коннором было неправильно, добавлять цифры к имени — странно, но никакое другое имя не подходило этой нелепой пародии на личность. Какое-то время они звали его Ричардом, потом перебрали еще с десяток имен, пока Миллер не предложил звать его "Девятка" в честь яркого RK900 на горделиво выпяченной груди. Для Гэвина это была кладезь очень смешных шуток, связанных с пивом, которые никто не понимал, потому что ни у кого больше не было русских родственников.       Гэвину не хотелось думать о тех временах, но каждый раз, когда он натыкался взглядом на настоящего Коннора, спокойно читающего книгу сидя у него на кровати, мысли о том выродке с работы сами лезли в голову, и сердце разъяренно билось в груди от нарастающей злости. "Он другой. Он не станет причинять вреда. Он не сломан. Он — Коннор". И глаза у них были разного цвета, и может даже они отличались ростом, и тем, как они ходили и говорили, и имитировали... выражали свои эмоции, и сам факт того, что у Коннора они действительно были. Все было другим, но Гэвин не мог заставить себя это понять, зная, что он все еще там, в паре десятков кварталов от его квартиры, играет всем на нервах.       "Когда-нибудь я тебя пойму", тихо обещал Коннор, думая, что человек спит, и придвигаясь ближе, прислоняясь лбом к его затылку. "Когда-нибудь".       Гэвину казалось, что его легкие лопнут, если слегка надавить на грудь, и его пальцы немели, а голова заставляла стены ходить ходуном. И в сотый раз Гэвину приходилось проглатывать ком в горле и закрывать горящие глаза, потому что его пазл вновь начинал собираться воедино, и это было пронзительно страшно и приятно одновременно. Когда-нибудь.