Мёртвые звёзды играют трагедию

[ звёзды не виноваты, что они родились на своих местах, звёзды не должны страдать, не должны беззвучно задавать вопросы безразличной тишине, не должны гореть в бесконечном болевом шоке. звёзды умирают очень красиво, но незаслуженно. ]

— Быстрее же, сволочь. Керамические зубы огромного змея вцепляются в его собственный хвост, тянут с силой, выгибающей мерцающий хребет, и на звёздное небо проливается могучий рёв чудовища, проливается звёздной пылью, прозрачными осколками планет и флуоресцентом, сливочными разводами и жаром. Прицел снайперской, тёмный циферблат с посеребрёнными делениями — на часах один-три-ноль-один, а перламутровый крайслер только подъезжает под витражные окна собора Святого Игнатия. Политики такие непунктуальные мрази. Видимо, у чешских на это особый раздражающий пунктик. Пальцы в чёрных перчатках скользят по металлу, опускаются на спусковой механизм. В убийстве нет ничего сложного, если привыкнуть, а вот попытки выжить зачастую преподносят сюрпризы. Первое правило: кормить демонов по расписанию. Чуя стреляет небрежно, в рябую картинку, особо не целясь, ведь память за столько лет работы наёмным убийцей закаменела в мышцах. Курок неслышно проваливается под пальцем, и через мгновение пуля перебивает шейные позвонки тучного мужичка. Тот совершает короткий нелепый пируэт и падает, напоследок крепко приложившись виском о край полированной крыши авто. Пока на главной площади Йиглавы вопят, ужасаются, матерятся по-чешски и копошатся, Накахара разбирает винтовку, сматывается с точёной чёрной башенки, сбегая по выщербленной каменной лесенке — длинные пустые рукава пальто хлещут его по коленям — вниз. Признаться, душа эстета любуется помпезным барокко, итальянским тонкострунным мастерством, жаль, что нет времени на покупку памятного магнитика. К собору примыкает здание, в котором пару веков назад иезуиты мутили свои оргии, параллельно роя огромные распиаренные нынче катакомбы, чтобы продолжить мутить оргии на костях. У Чуи в кармане экскурсионный билет, так что мафиози со свежей кровью на руках вливается в группу туристов так же незаметно, как ускользнул наверх. Строит бестолковое восхищённое сырыми коридорами лицо — получается плохо, — а едва туристы выходят на свет божий, полицаи выгоняют их за зону оцепления, все охают и округляют глупые глаза. Ещё бы, какой ужас: средь бела дня убит первый вице-председатель правительства. Накахара изо всех сил делает вид, что он невинный шокированный японец, хотя по правде хочется расположиться на террасе ресторана и хлебнуть чашечку отменного чешского кофе. Но Чуе надо спешить на автовокзал, чтобы два часа до Праги — и в аэропорт, на рейс до Японии. Какая речь о нерасторопном культурном питие, если у него на сон времени не хватает. Вздремнёт в самолёте, не в первый раз. Ему в бизнес-классе уже должны ортопедическую подушку под шею, ночник для чтения заумных книжек о космосе и плюшевого мишку. Между городами разница во времени восемь часов, поэтому, когда Чуя спускается по трапу, хрустя ноющими позвонками, с океана на все четыре стороны прокатывается горький ночной ветер. Терминал аэропорта Токио слепит яркими огнями, а над головой с рёвом уходят в мартовское угольное небо громадные лайнеры, проблёскивая маячками. Накахара придерживает пальцами шляпу, мечтая от усталости сладострастно распластаться на взлётно-посадочной, но у него ещё поезд до Йокогамы. Да ёб твою мать. Чуя недвижим, заключён, и взывать о помощи к глухой безжалостной пустоте — глупо. Он — жалкая пародия, карикатура, губительная гниющая звезда, неуместный завиток на бескрайнем полотне реальности, поэтому не заслуживает ни другой судьбы, ни другой личности, ни другого себе места, ни свободного вдоха, лишь только метаться между двумя гранями в попытках вырваться, пока не выгорит до трухи или не уничтожит мир взрывом. Не плывёт, а тонет, разбивается об умытый искусственными огнями берег вместе с сизыми волнами. Не в силах выкарабкаться, а прошедшие месяц за месяцем вонзали в него стрелы кошмаров и одиночества. Казалось бы: давно пора привыкнуть к чужому поведению. Идиот ты конченый, доморощенный якудза, в твоём существовании нельзя выделять чистые полочки для чувств привязанности или одиночества, необходимости или тоски. Тебе двадцать три, у тебя кулак пробивает стены, в сердце холоднее, чем в Сибири, — а ужаснее места на планете не существует, — и взглядом можно в полёте ворон убивать, повзрослей уже. На въезде в город чистые окна начинает облизывать дождь, летящий сквозь мягкую тьму поезд становится космическим экспрессом, а в отражении на Чую глядят разноликие жители закоулков вселенной, а он среди них не чувствует себя чужим. Вдалеке вращается высокое колесо обозрения. Яркое цветное кольцо. Вспышка. Могучее тело растворяется в звёздах. Несмотря на позднее время, в вагоне пять миллионов человек, кто-то болтает по телефону насчёт дешёвых праздничных скатертей, чей-то рюкзак задевает его колено, но Чуе повезло отхватить сидячее место у окна, так что ему насрать, даже зубами почти не скрипит. Это такой сюр: высококлассный убийца в будничном месиве. Космический поезд плавно тормозит у очередной станции, её называет безжизненный голос из чистых динамиков, и парень в белом бомбере расталкивает людей, пробираясь к выходу, его выпавшие наушники болтаются внизу, пока он матерится на всё окружающее. Чуя глядит исподлобья и крепче обхватывает пальцами пластмассовый поручень. Думает: бомберы, наушники, тонкие скатерти для дня рождения, а он в своей одежде выглядит как выходец из девятнадцатого века. Но лучше так, чем совать оружие в ботинки или за ремень брюк. Порой слишком навязчиво чувство, что он родился не в том времени. Или не в той вселенной. Накахара заслужил парочку удобств, среди которых уединение, но Рюноскэ флегматично сообщил коллеге, что он отбитый, раз хочет после нескольких бессонных ночей, изматывающего напряжения и долгого перелёта гнать по тёмной мокрой трассе на мотоцикле. И если Накахара всё-таки не внемлет, то он сочинит для него нестыдную эпитафию. Акутагава — идеальное олицетворение любви и заботы. Чуя усмехается сам себе и прикрывает ладонью воспалённые глаза. Крюк, цепанувший и впившийся обглоданным остриём в его сердце, не самый опасный, но, если дёрнешь за другие — сдохнешь моментально, а от этого мучаешься и напрасно штопаешь гниющую рану. Чуя не хочет возвращаться, злосчастный крюк становится его якорем. Имеющим вполне живую форму, жилистые перебинтованные руки, крепкий оскал. Он бросал Накахару раз за разом, будто тот был лишь временной декорацией для его спектакля, испарялся или на дюжину дней, или на пару месяцев, но оставлял после колкую мелочь, как монетку на удачу бросают, чтобы обязательно в покинутое место вернуться. Одиночество и подлость тяжело простить. Особенно, когда целая жизнь соткана из них. Накахара уверен, что он неживой. Сборный, автоматизированный, механический, умный андроид в холле пятизвёздочного отеля. Требования к нему похожие: быстро выполняй задания, не глючь перед начальством, вовремя подкручивай себе запчасти. Но жизнь берёт измором, и все цветные огни тускнеют, у взрывов отключают звук, а Чуя задыхается и зажимает ладонями уши. Он словно несётся вперёд, ударяясь об острые камни — обломки скал в ледяной воде, спотыкается и падает в это течение, одежда тут же промокает, прибивая грузной вязью ко дну, осколки льда путаются среди мокрых рыжих волос. Разбивается насмерть, но медленно сжимает кулаки, упирается ими в грязную землю, глотает болевой шок и, весь переломанный, поднимается на ноги, в очередной раз вдыхает сквозь стиснутые зубы и продолжает бесцельно бежать. Начинает со старта и сражается неизвестно за что. Город для Накахары смазан, пролетает, не впечатываясь в сетчатку, как и вереница других. Трудновато наслаждаться архитектурой, природой, рассветами и закатами, когда перед носом маячит очередное задание. Времени у Чуи хватает, чтобы два раза прилечь, на десяток чашек очень крепкого чая, а потом ему прилетает звонок от Мори-сана с пометкой «срочный пиздец». Чуя любит и уважает шефа, но с каждым разом всё сильнее сомневается во взаимности этого чувства. За время его командировки в Европу Йокогаму накрыл очередной вселенский ахуй, с которым в силах справиться только отборные сливки Портовой, желательно быстрее, чем кучка детективов сунет в тарелку нос. Накахара всегда, не имея желания за кем-то подтирать, брался за задания в одиночку, хотя неприятные бонусы присутствовали. Тихо истечь кровью, например. Зато видеть стимул рьяно хвататься за жизнь, чтобы так позорно не отъехать. «Срочным пиздецом» оказывается высоченный небоскрёб, заминированный очередным маниакальным психом. Узкая махина ростом в сорок пять этажей тонированных стёкол, допустишь ошибку — она схлопнется вместе с несколькими густонаселёнными районами Йокогамы в квантовую чёрную дыру, упорхнёт в космос. Отполированные до состояния зеркала стенки лифта давят, зажимают как в клетке, раздражает втекающая в уши тренькающая музыка, а Чуя опирается спиной, массирует пальцами виски, стирает смертельную усталость с лица и хочет осесть на пол, свернуться калачиком, пока зеркальная коробка взлетает в небо, пока створки не открываются с идиотским звуком таймера микроволновки, и калачиком сворачивается лишь неприятное предчувствие в груди. Ошмётка воспоминаний, частички потухшего прошлого, но живого-яркого-важного, его не хочешь выкидывать, хотя страшишься увидеть. На крыше дикий ветер и ослепительный закат. Накахара прижимает шляпу и ставит себе замки, огораживается стенами, благо не стеклянными, запрещает допускать даже отрывок мысли о чём-либо ином, кроме чёрнодырного психа. Нет концентрации — прощай, задание, здравствуй, глупая смерть. Чуя расправляет плечи, так, что под слоями одежды очерчиваются лопатки, коротко хрустит шеей. Пытается стряхнуть со спины ощущение неладного, но оно лишь прилипает сильнее, хватает, нашёптывает на ухо и вспыхивает как спичка. С ним справиться в тысячу раз труднее, чем с двинутым преступником: тот хоть и ведёт честную отчаянную борьбу, но у раздражённого Чуи гравитация хлещет в несколько раз сильнее обычного. Стоит ногой топнуть — и трёх этажей случайно нет. Стоит рукой махнуть — удар в живот, от которого у доморощенного покорителя космоса кишки на позвоночник намотались, как виноградная лоза. — Дилетант сраный, твоя кривая подделка настоящим чёрным дырам и в подмётки не годится, — хрипит Накахара, пинком направляя побитого арестованного к лестнице. — Шагай и не задерживай! Ненавижу пародии. Преступник злобно зыркает через плечо на мафиози, но вдруг его взгляд соскальзывает в сторону, он аж спотыкается о дверной порог от удивления, и из карманов повсюду вываливаются мотки проводов, а несчастный пытается подобрать их, звякая наручниками. Всё это не предвещает ничего хорошего, и ничего хорошего происходит, едва тёплый ветер толкает Накахару в спину, а с головы срывает шляпу. Чуя оборачивается резко, мигом забыв обо всём, запускает руку в густые волосы и понимает, что виноват вовсе не ветер. Шок врезает ему под рёбра со всей дури, а пылающий росчерк горизонта на пару секунд исчезает, пропадает в той самой злополучной чёрной дыре, потому что темнеет в глазах. И всё летит кадрами, как в синематографе братьев Люмьер. — Ой. Подумал, на тебя напала помойная ворона, а это твоя шляпа. Дазай стоит перед ним и улыбается, обнажая крепкие зубы, трёт ладонью забинтованную шею, скурпулёзно заправляет вырвавшийся на ветер обрывок тонкой марли и вертит на длинных пальцах накахарскую шляпу. Чуя теряет сразу два драгоценных дара: моргать и складывать буквы в слова, а те — в нестыдные предложения. Слышит за спиной подозрительный топот и оборачивается недостаточно быстро, ибо у преступника уже пятки сверкают ярче стен лифта. — А. Не волнуйся насчёт него, пусть бежит, — легкомысленно машет рукой Дазай, пока Чуя мечется на ровном месте. — Его внизу уже Куникида с пушками поджидает. — Что... Как? — Накахара мотает головой, и рассыпавшиеся свободной копной волосы хлещут по щекам. — Кто? Браво. Дазай хмурится, поигрывая шляпой. — Ну... Пунктуальный очкарик такой, с волосами цвета плесени... — в попытках описать машет руками как мельница. — Помешан на блокнотах... Чуя кидается к нему, чтобы прекратить издевательство над своей шляпой, но забывает про чёртов рост, подпрыгивает, а Дазай вытягивает руку выше и хихикает. Накахара без лишней суеты пинает его по коленям и с ликованием выхватывает вещь. С нежностью отряхивает от чужих прикосновений, надевает и ощущает себя готовым к убийству. Дазай легко встаёт на ноги, покачивается с пятки на носок, суёт руки в карманы пальто и прошивает Чую своим карим-ломающим-жгучим исподлобья. Словно не было разлуки, которую не втиснуть в будничный порядок вещей, словно они виделись утром у кофейного автомата, когда в реальности успели сгореть три недели. Бинтованная швабра скучает с красивой ленцой, пока Накахара в бесконечном шаге от него не может вздохнуть без боли. Весь небоскрёб в опасности. — Что ты здесь делаешь? — цедит едва слышно. Его терпение и выдержку можно забивать вместо свай. — Пришёл с тобой повидаться, Чу-чу. Чуя брезгливо выгибает губы. — Лучше катись нахуй, пока слепым не сделался, калека тощая. По крыше проносится трагичное аханье. Дазай морщит нос. — Полно, прекрасной мадемуазели не под стать так грязно выражаться. — Прекрасная мадемуазель сейчас твои рейтузы тебе в задницу засунет. Дазай цокает и отворачивается, пружинисто идёт навстречу закату, а края бежевого пальто и широкие рукава волнуются чистым солнечным ветром. Тянет громко: — По-прежнему ведёшь себя как цундэрэ. — По-прежнему ведёшь себя как желающий быть посланным нахуй. Надвигает шляпу на покрасневшие глаза, но не прекращает ломать взгляд о худую фигуру напротив, ведь кажется таким нереальным, но оттого не менее больно и яростно, и горячим спазмом стягивает диафрагму. — Если серьёзно, то у меня тут одна идея возникла, которая тебе понравится! Дазай оборачивается быстро, выпрастывает руки из карманов и хлопает в ладоши. Позади него леденцово-красное солнце прячется за зубы небоскрёбов, добровольно тонет в заливе, проливая в слабые волны лучи собственной крови. — Идея? — у Накахары голос проседает сильнее обычного. Наверняка из-за переутомления, точно, кинулся же в полымя без отдыха, отбитый. — Какая ещё придурь? Взгляд Дазая вдруг снова прямо на него, тёмный, острый, пронзает разогретой иглой. Намекающая ухмылка на крепкие клыки, от которой становится не по себе. — О, тебе понравится, я уверен. Чуя понимающе кивает, вздыхает и трёт переносицу. — Снова о самоубийстве. Крыша, закат, романтика, все дела. Мне эта твоя затея понравилась ещё в первый раз, но ты всё тянешь с исполнением. А Дазай смотрит на него со странной щемящей горечью, словно лицемерие Чуи оставило автограф у него на лбу, и вдруг решительно делает шаг, ещё один, ещё, с таким пугающе серьёзным выражением, что Накахара теряется и едва ли не отшатывается назад, а чужие горячие руки уже на его плечах, держат, притягивают, урывают песочные секунды. Пролетает мысль, что у Дазая явно нездоровая тяга касаться, быть ближе, так, чтобы волнами тепла и запахом карамели окатить, чтобы задеть кончиком носа рыжие волосы, чтобы дрожащим шёпотом прямо в ухо: — Нам надо расстаться. Про себя в тишине заключает очевидное «прощай навсегда», а не привычное подлое «потом встретимся-свидимся, когда не ждёшь и вообще не вовремя». Это кажется идиотским каламбуром, пока бетонные плиты рассыпаются под ногами, и адской агонией выжигается весь воздух в один миг, как при взрыве ядерной бомбы. Чуя качает головой. — Мы никогда и не сходились. Звёздное небо неотвратимо падает на город, и где-то тихо взрываются маленькие вселенные. — Конечно, — легко соглашается Дазай, но в глазах у него некая боль, которой никогда не было. — И с чего вдруг столь здравая мысль пришла тебе в голову? Слова тянутся остывшим приторным сиропом. Чуя говорит медленно на долгом выдохе, чтобы утихомирить удары крови в висках, и сердце колотится так, словно его впихнули в бутылку и хорошенько взболтали. Снова он выброшен в безжизненное пространство, где вдох не сделать, только слоем льда покрыться. Восемь лет же подобного случая ждал, молил, во снах видел среди кошмаров, так почему сейчас не в состоянии порадоваться хотя бы для проформы? Отшатывается от Дазая, а тот стоит в вежливом полупоклоне и в театральной задумчивости стучит указательным пальцем по подбородку. — Я знаю тебя очень долго. Ты позволяешь случаться хаосу, Чуя, позволяешь. Ты лжёшь и убиваешь, ты пропитан кровью и отчаянием, которые вырываются наружу губительными взрывами. Ты для самого себя опасен, а не я. Я лишь придумал радикальный способ тебя уберечь, — подкрадывается ближе, словно взаправду перед ним тикающая бомба или умирающая звезда, которая пульсирует густым вишнёвым светом в его правом глазу. — Ты уничтожишь всё и всех, даже не осознавая своей ярости, а когда поймёшь — будет поздно. Позади него закат проливается на водное зеркало, по которому скользят корабли с длинными пенными хвостами, входят в порт, теряясь среди пришвартованных яхт-канапе с опущенными парусами-зубочистками, на ленивое колесо обозрения, на вылизанные весенним дождём улицы, смешивается с бликами фонарей и неоновых вывесок, топит прохожих, блестящие вереницы автомобилей. Воздух настолько чист, что линия горизонта чёткая до рези в глазах, и видны росчерки железнодорожных путей, и лишь к земле ластится туманная дымка, и мягкие струи дыма длинными линиями поднимаются к гибнущим звёздам. — Ясно. Я ошибся, — голос чужой. В горле склизкий ком. — Это не здравая мысль, а твой будничный бред. Чуя отворачивается и ломит к выходу, не желая больше выслушивать, впитывать то, что жжёт, ломает, разрывает нутро на грубые кровоточащие ошмётки — правду. В венах кипит, трясёт в горячке, кулаки сжимаются сами собой, чёрная ткань перчаток обтягивает костяшки. Дазай за ним не гонится — его счастье, потому что Чуе хочется развернуться и врезать кулаком в челюсть. До хруста, до разбитой губы, до тёмной змейки крови, до сочной гематомы, но не в полную силу. В полную он его убьёт. Размажет, раздробит кости. Чудовище. Пальцы ложатся на дверную ручку, поворачивают её. — Ты разрушаешь. И его внутреннее стихийное бедствие вспышкой вырывается наружу. — Ничего я не разрушаю! Рявкает на всю крышу, распахивает тяжеленную железную дверь, и она с силой ударяется о стену, оставляя россыпь глубоких трещин, едва не вырывает петли. Чуя резко отдёргивает руку и отступает на шаг, мешая ногами пыль, и врезается спиной в чужие руки. Ладони легко ложатся на его напряжённые плечи, сжимают, нейтрализуют силу, успокаивают, словно больное бешенством животное. Накахара коротко жмурится и подчиняется соблазну: обернись, обернись, обернись. Это зависимость — тотальная, неизбежная, жестокая, от неё отделаться только путём страданий, а страшит она потому, что дёргает за шкирку из ямы и обрекает смириться со своей жизнью, мол, теперь ты сам по себе, не будет плеча, на которое можно рухнуть, когда подкашиваются колени, теперь одумайся или сдохнешь — и это безжалостно. Запястье утянуто шершавой марлей, узкая ладонь ложится на щёку, пальцы зарываются в полные ветра волосы, захватывают затылок и скользят вверх, под край шляпы. Дазай стоит вплотную и мастерски корчит из себя бесстрашного дурачка. Обнимает лицо Чуи ладонями, невесомо гладит пальцами, отчего пробивает каждый натянутый нерв, и Накахару против воли передёргивает. Он подчёркнуто смотрит в сторону потухшего горизонта, перед которым ершится море йокогамских огней, и глубоко дышит носом, лишь бы не судорожно. Вдыхает так, словно собирается погружаться. Чтобы утонуть. Дазай отпускает его, но не разрывает расстояние в непреодолимые миллиметры, накидывает петлю на них обоих. — Когда мы встретимся снова, у нас будут лишь сутки. Последние двадцать четыре часа. Без направленного в мою грудь оружия, без патологического лицемерия, без ненависти, — говорит твёрдо, но Чуя видит, как дрожат его пальцы. Дазай тут же суёт руки глубоко в карманы пальто. — Только честность и свобода — именно то, чего мы с тобой лишены. После этого всё закончится. Чуя хмыкает. — Закончится. Вселенная на части развалится, видимо. — Не веришь? — Верю. Как и в то, что ты прекратишь трепаться про суицид. — Или в то, что ты ещё вырастешь. — О, твой неподражаемый мудачный юмор, я сражён. Оба фыркают и молчат какое-то время. Чуя смотрит на мигающий красным проблесковый маячок на длинном острие, что скромно предупреждает ревущие боинги, чтобы не тыкались слепыми котятами, не врезались в небоскрёбы, или создан смешиваться с россыпью звёзд, накалывать на себя небесное одеяло, собирать складками и леденеть от прикосновений. Он так ясно чувствует невозможную усталость. И думает: если пойдёт ко дну — пусть. И говорит, протягивая Дазаю узкую ладонь: — Согласен. Дазай смотрит на него с прищуром несколько секунд, словно пытается высмотреть нечто скрытое, незнакомое, чужеродное: неуверенность, страх, отчаяние, но всё топит мёртвое спокойствие. — Не стыдно тебе даже в такой ответственный момент лгать и закрываться, — тянет Дазай. — Ты ужасен. Чуя устало изламывает брови. — Закрываться? Дазай кивает на его ладонь, стянутую чёрной перчаткой. — Сними. Чуя коротко, но красноречиво закатывает глаза. — Смотри трещинами не покройся. Резко сдёргивает перчатку, а через зацикленное мгновение ощущает горячее прикосновение. Кожа к коже, крепко переплетаются пальцы, а звёзды в эти моменты вопят, захлёбываются яростью и несправедливостью, но всё равно умирают беззвучно. Дазай выпускает его руку, по-идиотски кланяется, хлопая краями пальто, обходит, на выходе бросает на пострадавшую стену полный жалости взгляд и скрывается на неизвестно долго за зеркальными створками лифта — и всё это такими смазанными урывками, будто нелепый сон, но секунды до конца уже вовсю утекают. А Чуя остаётся стоять под зябкими порывами шипящих помех, придерживая шляпу голой рукой и глядя в высокое небо, перемигивающееся ослепительно-белыми маячками.