Мёртвые звёзды играют трагедию

[ космос пахнет молоком, жжёной карамелью и льдом. звёзды пахнут горелым пластиком и падают, раскрашивая небо дымными хвостами со вкусом пломбира, ударяясь о хрустальные стены замкнутой вселенной. они убиты. они убийцы. ]

Поляна на окраине леса залита бледным лунным светом и стынущей кровью. Убиты человек тридцать, не меньше, — у Чуи не было времени считать. Это как в компьютерной игре: счётчик противников в левом верхнем углу замыливается, теряется, взгляд на него не попадает, остаётся только беспрерывно отбиваться на одном долгом вдохе, молясь, чтобы очередной удар сменился надписью «победа». Костяшки под тугой тканью перчаток пылают после шквала ударов, наверняка все в кровавую кашу, ибо бить по человеческому телу — почти как по кирпичной стене. Стены эти воздвигаются одна за одной, а Чуя лишь устало цокает и замахивается, пока под его ногами содрогается сама земля. Даже если его смертельно ранят и он будет истекать кровью, то никто не перетащит его к себе на колени в попытках ухватить жизнь и вдавить её обратно, не будет шокированных взглядов и лихорадочных слов. Он останется леденеть под высоким небом, пока кто-нибудь не вспомнит про него. В одиночестве. И это довольно обидно. Ещё больше — жалко. Поэтому Накахара глотает кровь и сжимает зубы в нездоровом оскале, отвечая всему потоку дерьма: вались на меня сколько угодно, сука, но я не сдохну. Я к тебе уже привык, ты не меняешься, а вот я — да. Он рычит, и это перерастает в вопль, который впитывается в землю, наливает все жилы красным и вырывает вверх. Поляна вокруг Чуи превращается в немой кратор, усеянный обездвиженными телами. Категорически нельзя использовать Порчу, Накахара помнит, что это верное самоубийство, а у него от одного этого слова падает забрало, и рёбра перетягивает чугунными цепями. Под конец, когда уже ощутимо дрожат и подгибаются ноги, когда становится совсем туго, — Чуя внезапно спиной ощущает горячий взгляд, живой, контролирующий. Этого быть не может. После месива, в котором он снова искупался, вполне нормально сдвинуться по фазе. Со смачным хрустом вскрывается корка льда, хлещут воспоминания, распаляют все поршни, и выработанной ярости хватает. На личном примере её испытывает вертушка, назойливой пчелой кружащая над головой и раскидывающая взрывные очереди. Пули не попадают в него только чудом и дикими усилиями во имя выживания. Никто за ним не придёт. Чуя психует так, что сбивает вертолёт вырванной с корнем монолитной десятиметровой часовней. Колокол издаёт грустный «звяк», когда на него падает сломанная лопасть. Мафиози оборачивается и припадает от боли: сука, лодыжку вывихнул. Тут же опускает взгляд на свои руки, чуть шевелит пальцами, и в глазах мутнеет — каменная шрапнель перебила ему пальцы в перчатках. Чёрт. Ублюдков, которые ещё держатся вертикально, осталось мало. Если пару раз сплюнуть кровь и глубоко вдохнуть, он справится. Выдержит. Пустит нюни позже. Он должен. Много должен, дохуллиард иен. За такую сумму его могут средь бела дня оглушить и увезти в японский лес призраков, потому что там дикие вопли, словно из-за пыток — норма, даже если нет, то мифов об этом месте столько, что никакой смельчак не кинется на помощь. Тупейшее недоразумение, стёб жизни, не его вина, но его проблема, приплюсованная к урагану других. Кто-то где-то кому-то перешёл дорогу, влетел на деньги, провалил серьёзное дело, о котором Накахара даже ни ухом, но там прозвучало его имя. Мафия всё вернёт. Демоны с каких-то пор платят по счетам. И Чуя пашет ради долга, у этого слова точно такое же раздвоение смысла, хорошо Накахаре знакомое, как и у «преданный», а солнечное сплетение постепенно черствеет, точится, как когда-то сочное яблоко — червяком страха перед неизвестностью. Чуя выхлебал уже столько дерьма, что не захлебнулся только чудом, и сейчас добровольно зажать себе нос — ёбаный позор. Он так сильно устал. Чуя набрасывается лютым алым волчком из-за плеча, прямым движением выбивает врагу колени. Наступает ногой в тяжёлом ботинке на чужую шею, давит, пока не слышит влажный хруст. Короткий взмах кисти в перчатке — финка перерезает следующую глотку, проходит упругую гортань насквозь. Оборот облитого кровью лезвия, бросок назад — ещё минус один, последний. Наконец-то, спасибо, Господи, я заебался. Перед глазами будто хипстерами накурено: сплошной кислый туман, который Чуя тщетно пытается сморгнуть, оборачивается в надежде сразу увидеть отброшенные пальто и шляпу, но на один его оборот мир делает три, расплывается масляными пятнами, и взрытая влажная земля кидается в лицо. Когда Накахара открывает глаза и шевелится, тело отзывается такой болью, словно он весь — сплошная открытая рана. Закат потух, и широко распахнутая мрачная высота бьёт по глазам, и от этого мозги жаждут вытошниться наружу. Рядом ни души — только десятки остывших трупов. Он лежит, может, минуту, а может, час, позволяя напившемуся крови ветру впитываться в волосы и молочным разводам разлиться по выжатому осеннему небу. Медленно приподнимается на локтях, держа боль за стиснутыми зубами, и левая рука нащупывает что-то мягкое. Потерять сознание на своё собственное пальто — это мастерство. Чуя поднимается, перекидывает пальто через плечо, устало роняет голову, сплёвывая натёкшую в рот кровь, и смотрит на жутко посиневшие ногти. Оглядывает поле боя и вздыхает. — Вот и расплатился. Лучший способ избавиться от долгов — убить тех, кому должен. Шляпы нигде нет, и от этого факта ощутимо веет, прямо-таки воняет знакомой приторной подставой. Ловушкой. Ярко-красным крестиком-мишенью. С таким же успехом можно было приклеить ему на лоб записку о встрече. Чуя трёт висок так рьяно, словно это выключатель, способный убрать из головы больное помешательство. Накахара играет лицемера, потому что понимание яснее ясного: не помешательство, а всего лишь логичный вывод, от которого хочется откреститься и спрятаться. Путь до собственной квартиры осыпается мозаикой, пролетает мимо, собирая все острые углы, каждый встречный гудящий поток лоб в лоб мотоциклу, чудом лишь не улетает под грузовик, и врезается в память только глухим ударом о входную дверь. Трогать её, открывать — практически праздник, потому что только несколько месяцев назад Чуя перестал кочевать из одного заграничного отеля в другой, ночевать и завтракать в самолётах, а на земле прыгать за руль личного байка и мчать на ковёр к Мори. Забыл, что у него есть закуток, где можно замуроваться от тошнотворно вращающегося мира, забыл даже, какого цвета шторы в его кухне. Чуя ощущает себя часовой стрелкой мирского механизма — замрёт он, остановит свой бег, и вся бесконечная вселенная развалится по частям, погаснет яркая звезда, что даёт ориентир потерянным душам, и он потеряется самым первым. Чуя вваливается в узкую давящую тьму прихожей, чуть не выблёвывая желудок просто от того, что споткнулся о порог. Дверь захлопывается сама, вгоняет под виски тяжёлый гул, Накахара делает шаг, на ощупь ища выключатель, натыкается на шершавость обоев, цепляется за стены, и безликая усталость расползается по ним вместо света, раненая нога подворачивается, пальто соскальзывает с плеч на пол, пока Чуя падает следом за ним. Перед глазами темно, вся реальность скручивается в бесконечный тоннель, кажется сном, собранным из живых разноцветных обрывков. Дазай приходил в его жизнь как в круглосуточный мини-маркет: когда заблагорассудится, без приветствий, не вытирая на входе ноги, подворовывая, что плохо лежит. После ухода оставлял пустые полки и горшни битого стекла. Случалось это редко, но бесило исправно, оставляло в груди по центру выжженную дыру. После тонированной высотки и больного обещания Дазай пропал конкретно, абсолютно, стёр себя из жизни всех. Пару раз пришлось столкнуться с агентством детективных щенков, и Накахара заметил их обеспокоенность и волнение. Любому отсталому было ясно, что эти болванчики плохо знают своего коллегу. Везунчики. Суть до неприятного зуда проста: если Дазай не сдох, то он вернётся. Вернулся. И с этой секунды начинается обратный отсчёт. Чуя падает прямо в подставленные руки, что не дают ему приложиться виском о холодный пол, утыкается лицом в чужую грудь. Детективный Копперфильд всегда оказывается в чужой квартире раньше её хозяина, и чёрт знает, как он умудряется. На запреты и уговоры ему всегда было покласть. В глухой темноте ладони Дазая скользят вверх по узкой спине, надавливают на лопатки, удерживая ближе, и на рыжие волосы, пахнущие ветром, грязью и литрами крови, опускается родная шляпа. От этого у Чуи в груди застывает выдох. И сердце. Вот же подонок. Уёбище в приталенной рубашке. Чуе хочется долбаного спокойствия. Читать газету утром, неспешно мазать джем на хлеб, смотреть тупые сериалы, валяясь в кровати в трусах и растянутой футболке, а не резать язык об острый скол на коренном зубе — остался после какого-то из неудачно пропущенных ударов, которые бывали редко, но метко. Чуе хочется чего-то нормального. Дазай, блять, кладезь всего сдвинутого. У Накахары костяшки зудят выбить эту банальную чушь сначала из него, а затем — из себя. Вместо этого он молча выламывается из чужих рук, не поднимая головы, щемит в сторону кухни, врезается плечом в стеклянную перегородку с такой силой, что высокое прозрачное полотно дрожит. Бедром цепляет высокий барный стул, глазом — пальто Дазая, перекинутое через стойку. Рядом стоит кружка из опалового стекла с крепким чёрным чаем. Разбитые в месиво руки врезаются в столешницу перед раковиной. Чуя пытается стянуть перчатки, мгновенно психует, прикусывает кончики среднего и указательного, снимает зубами. Оторопело смотрит на мелко подрагивающие, залитые потемневшей кровью пальцы, содранные костяшки и сворачивает кран, суёт под ледяной напор ладони. Хлещет водой в лицо и сжимает кулаки, упираясь ими в щёки. Бледная кожа. Ржавая. Из крайности в крайность. Ему погано, словно наизнанку вывернули, отжали, отпарили и заправили обратно. Сил едва хватает стоять — ноги дрожат, потому что всё естество измотано. И ещё потому что присутствие Дазая ощущается хребтом. Он стоит молча за его спиной, опираясь поясницей — херова дылда — на барную стойку, скрестив руки. Всё ещё не вымолвил ни слова, ни шуточки, ни вопроса, чем реально пугает. Словно реальный Дазай сегодня наконец помер, и это его призрак, а призраки, как известно, не болтливы. «Да чтоб ты провалился», — думает Чуя и оборачивается с надеждой уткнуться лбом в дуло пистолета. — Тебе язык оторвали? Дышит ртом, кроме его дыхания не существует никаких звуков. Странно. А ощущение, будто всё пространство изрезано снайперскими лучами. Целятся, ждут выдоха и лёгкого поворота, чтобы выстрел раздробил лучевую кость, всё тело изрешетило в кровавые пузыри. Но это обычная кухня. Ровная стопка бордовых салфеток на чистом столе, отполированные ножи — идеальность на идеальности погоняет пустотой. Начищенная стальная сахарница справа от чайника, сто лет холодного и сухого, ведь Чуя бывал дома редко, настолько быстро, что было не до питья. И сейчас это кажется ужасно тупым. Лазеров только два, и они плавно жгут раскрасневшуюся скулу, жилу на шее, уходящую под тугую чёрную ленту. У детектива порой взгляд пугает до ужаса, заставляет обмереть и не моргать, но Накахара один из немногих, кто его выдерживает. — Да господи, блять, что тебе нужно? — бесится Чуя, и пузырь тишины лопается. — Поглазеть на меня захотелось? Приспичило? Так что же ты так дохуя долго терпел?! Ляпнул — и пожалел. Монументально пожалел. Дазай плавно, чуть изогнув спину, поведя острыми локтями, отлепляется от стойки. Подходит на шаг, склоняет голову набок, и в этом жесте как-то слишком отчётливо читается вина. — Ты соскучился по мне? — спрашивает он. Снайперская делает глухой «бах». Скулы каменеют. Чуя сжимает столешницу с такой силой, что акриловая поверхность с глубоким хрустом идёт трещинами, а между большим и указательным пальцами что-то очень больно перемыкает. — Соскучился? Это... блять? Каким вообще боком? — голос сипит, ломается, рушится, выдаёт с головой. Хотя, наверняка это просто из-за неебаться какой усталости за долгий день. За последнюю неделю, несколько месяцев, долгие лет восемь. За полгода без Дазая. Полгода — чудовищно долго, когда в тревожном ожидании, в прозрачных нитях одиночества, натягивающихся до тонких порезов, с эхом пророчества на губах, когда разодранный на части и снова сшитый, когда этот процесс зациклен навечно. Любой срок превращается в бесконечность, а любой путь — в замкнутый круг, когда живёшь в страхе перед завтрашним днём. Чуя хочет сделать шаг, чтобы врезать со всей дури в перебинтованную грудь, вцепиться в гортань, ощутить её хруст под ледяной ладонью. Наверняка в данный момент температуре его неприязни позавидовала бы поверхность Ригеля. Но он лишь стоит и тупо смотрит перед собой, задыхаясь до мути в глазах, и почему-то эта муть щиплет глаза. Потому что «блять-ты-не-имеешь-права-так-себя-вести». Вернуться в очередной раз с таким видом, будто все вокруг обязаны. А что у других людей чувства и мысли есть по поводу произошедшего — похуй. Мистеру Великолепному Суициднику всегда на всё покласть. Накахара жмурится, сжигает последние силы. И сразу кожу ошпаривает прикосновением чужих пальцев, которые крепко обхватывают напряжённые до тремора голые предплечья. Чую разрядами дерёт от этих прикосновений — насквозь привычных, которые прикипают к коже, и хочется льнуть, но нельзя. Это ловушка: захлопнется, сработает, исчезнет, а самого оставит в страданиях до смерти. Накахара на своих ошибках учится и поэтому выворачивается, ударяя ребром ладони по сгибу локтя Дазая. Хрипит, словно ошпаренная кипятком дворняга: — Убери свои грабли от меня! Ему отвратительно, скользко, мерзко, будто схватился в потный час пик в метро за поручень, ладонью аккурат на то место, где смачно прилеплена влажная жвачка. Собственно, после такого случая Накахара гонял исключительно на байке. Испоганенные перчатки нельзя было простить. Сейчас его во сто крат сильнее колотит от гадливости. Гадливости и бессилия, ведь он запросто, голыми руками может проломить Дазаем стену, размазать его лицо в кровавый кисель, но не делает этого. Не ломает и не мажет, потому что. Полгода одиночества и скребущей тоски — чудовищно долго. Худые пальцы прекращают сжимать, но рук Дазай не опускает — ведёт осторожно выше закатанных подшитых рукавов, и Чуя думает, что если сейчас этот доморощенный Джек Лондон обнимет его за плечи, то он за себя не ручается. Но Дазай лишь облокачивается на глянцевый кухонный шкафчик прямо над рыжей макушкой, и Чуе приходится высокомерно задрать подбородок, удерживая битву глаза в глаза. И вдруг он ясно замечает изменения в до одури знакомых карих: на глубине тяжёлым камнем лежит горечь. И смотрит Дазай как-то странно. Так смотрят те, на чьих глазах заживо сгорали люди, чей крик от внеземной боли заклинило, а они стояли поодаль, куда дикий жар почти не достаёт, и наблюдали. В их глазах теперь живёт отражение, а на грязных пальцах — масляные следы бензина. Это Накахара отделан по самое не балуй, в ссадинах и ноющих глубиной гематомах, на Дазае же нет ни царапинки, но среди них двоих выглядит хуже именно он. Чуя бросает взгляд на барную стойку, напарывается на перекинутое бежевое пальто с заломанным поверх рукавом, слегка примятым накахарской шляпой, и эта картина — чёрного на светлом — выглядит правильнее, чем законы преломления света или всемирного тяготения. Страх, от которого без причины хочется дать дёру. Дальше — спотыкается о чашку с чёрным чаем. Осознание несостыковки, колкой мелочи, мешающей с самого начала, вспыхивает в расширившихся зрачках, и Накахара резко оглядывается через плечо. Хромированный цветом меди чайник на месте, полный кипятка, с конденсатом от пара на круглой прозрачной крышке, словно иллюминатор. Рядом — пачка эрл грея с сорванным наполовину целлофаном. Этот инфантильный мудень заявился к нему, разрубив крепкий узел, чтобы просто попить чайку. Примерно то же Дазай творит сейчас с ним самим. Врывается в его мир и обходится как с чёрствым от накипи чайником. Легко жмёт на кнопку: давай, выпускай пар для меня, кипи. Только хуй там плавал. Космическим усилием Накахара заставляет себя игнорировать пальцы Дазая, коротко сжавшие его плечо под тонкой жилеткой, которую хочется скинуть к чертям. Вместо этого, вернувшись в свою, между прочим, квартиру, Чуя вынужден стоять прижатым к собственным кухонным ящикам, терпеть тошнотворную усталость и собственного клоуна. — Ты притащил в мой дом чай? — деревянным голосом спрашивает Чуя, мысленно считая до десяти. Уже на двух его состояние гораздо ближе к отметке «поебать не встать», нежели к «взорваться». — Да, — бросает Дазай звонкой от задора интонацией и легко пожимает плечами. — И снова спрятал весь алкоголь? — Да, — абсолютно идентично. У Чуи на щеке дёргается мышца. Он опрокидывает голову назад, отчего позвонки щёлкают, наконец обращая взгляд вверх, на ублюдка с невероятно наглой радостной лыбой. — Интересно, как ты нашёл. Дазай корчит оскорблённую мину, цыкает и отбывает на подмостки своего воображаемого театра. — Тут слепит взор очей твоих умнейший в Йокогаме детектив! — Скорее древнейший на планете имбецил, — вздыхает Чуя. — Зря старался. — Ты в завязке? — Полгода уже. Дазай понимающе кивает и отступает на шаг. — Полгода, значит. — Ага, — сипит Чуя, бросая на него короткий взгляд из-под ресниц, — теперь крепкий чай хлещу литрами, как проклятый. — Я не прогадал, — кивок в сторону пачки эрл грея. — Поразительно. Получается тихо, устало до чёртиков. Чуя закрывает глаза, чтобы остановить застывающий, как стеклянная форма, взгляд, проваливающийся сквозь препятствия. Ко всему привыкаешь — что правда, то правда. Принятие Дазая раз за разом точь-в-точь как стадии принятия горя, и Чуя сейчас на самой последней. Он бодается, пихается, дерётся, ломает и убивает беспрестанно, он — сломанная спица в колесе сансары, а всё его естество замкнулось на мольбе: Останови меня. Я так больше не могу. Силы у него уже выдохлись, и Дазай совсем не слепой. Между ними на самом деле столько общего, что вселенная может безвозвратно охуеть. — Как ты попадаешь сюда? — Чуя говорит с закрытыми глазами, подразумевая квартиру на седьмом этаже с сигнализацией и давно остывшей неживой атмосферой. Это давно интересовало эспера, мало того, ещё и угнетало его требования к личному пространству, но методом проб и провалов он понял, что бороться с Дазаем бесполезно. В конце концов, если бы Чуя не хотел никого терпеть у себя на кухне, он бы проломил гостем стену, возможно, даже не одну. Как однажды и сделал, собственно. Денег на ремонт ушло много. Приходится открыть глаза, когда слышит шорох и приглушённое звяканье, и Чуя пялится на свой давно потерянный запасной ключ в тонких пальцах. А бинтованный клептоман довольно ухмыляется. — Я давно его спёр. Он хранил ключ у себя так долго, включая минувшие полгода, знал, значит, что вернётся сюда, — щёлкает мысль в голове, и она совершенно неправильная, ведь по логике Накахара обязан рассвирепеть, забрать свой ключ, а ещё лучше — сменить замки. Но он не собирается этого делать. Дазай сказал ему не ждать, и лишь сейчас Накахара в полной мере понял, каким спасательным кругом это было. — У тебя очевидная клептомания, — устало говорит Чуя. — Только твой ничтожный объём мозга мог родить мысль украсть мою шляпу. — Украсть? — голос Дазая от наигранного удивления аж подскакивает. — Но она ведь у тебя дома! Чуя закатывает глаза, уводит плавающий взгляд в сторону, выворачивается из хватки чужих рук, собирается обойти Дазая, но неудачно ступает, опирается на вывернутую ногу — её мигом острая боль прошивает до бедра. Накахара проклинает всеми силами такие моменты, когда он никак не может себя удержать. Хобби у них обоих такое — удерживать друг друга от падения. Ловит удобно: тонкий нос Накахары утыкается в плечо, пальцы вцепляются в крепко бинтованное предплечье ниже локтя. Ладонью другой руки Дазай ведёт по его спине и отчего-то коротко сгребает тонкую ткань жилетки — если надавит чуть сильнее, то затронет ногтями перетягивающий ремень портупеи. Это похоже на извращённое объятие, и то, одно из самых близких за все восемь лет. Накахара отстраняется почти сразу, брезгливо толкает Дазая в грудь, хотя кисти рук от этого едва ли не отваливаются. Тот не протестует, ведёт подбородком по широкой дуге, чертит странно пустым взглядом. Склоняет голову, словно его мысли в эту секунду опускаются на чаши хрупких весов, и, видимо, одна сразу опускается, потому что Дазай говорит: — Твоим рукам аптечка бы не помешала. Как и вывихнутой лодыжке. Удар. Словно тяжёлый грузовик, неконтролируемо катящийся по обледенелой горке прямо в стену, и поворот вроде был рядом, но свернуть нереально. Чуя вскидывает голову и проливает на эспера всю дикость из своих глаз. Он, конечно, не ебучий лучший детектив, но два плюс два способен сложить. — Ты следил за мной? Дазай по-идиотски выпячивает нижнюю губу и цокает языком, одновременно щёлкая в сторону пальцами. — Не-а, всего лишь ежедневно ходил в ту прекрасную часовеньку, что ты имел совесть разрушить. Но это всяко лучше того случая, когда ты психанул и снёс два здания товарным поездом. — Дазай, блять! Вот бы пистолет в руку, чтобы прострелить ему колено для пущей сговорчивости. — Я не такой богатый, чтобы покупать букеты на две могилы, — без придурок говорит Дазай, выхватывая у Чуи его же оружие. Чистый давящий шок. Он понимает: Дазай ошивался рядом на случай, если Чуе взбредёт использовать Порчу. Взбредёт распрощаться с жизнью самым голливудским способом. — Ты хотел меня спасти? Дазай в удивлении поднимает тонкие брови. — Спасти? Я не хотел спасать тебе жизнь, я лишь хотел вправить твои мозги на место, — чуть склоняет голову вбок, не прерывая режущего зрительного контакта. Будто вылизывает Чую изнутри. — И свои заодно. Потому что я стал слишком часто забывать о смысле, что помогает мне жить. Или о жизни, что приносит мне смысл. У Чуи уплывает сознание. От сильной боли в расквашеных руках, которые уже отнялись. От груза произошедшего за последние... Сколько? Всего лишь час? Два? Десятки минут, которые раскрошили картину его жизни в беспорядочно перемешанный пазл. Бинтованный всезнайка профи в подобных делах, он доводит до полусмерти, а затем вытаскивает на уровень выше. Приходит и пестрит признанием в любви. Чуя отворачивается, дохрамывает до стеклянной перегородки, останавливается, устало склоняет голову, чтоб щёлкнуло в ноющей шее, и тихо бросает через плечо: — Кружку за собой помой. Виляй пушистым хвостом, тощая дворняга, тебя согласились обтереть от грязи и налить воды в миску. Не гавкай по ночам и не тащи жратву со стола. Но Дазай, к сожалению, не псина, у него из животного только крепкие клыки, которые намертво вгрызаются в шею. В голосе отчётливо слышна улыбка, когда он отвечает: — Конечно. Чуя медленно выдыхает и понимает одну вещь. Йокогама рвётся в квартиру затухающим солнечным светом, крошечным колесом обозрения, тонущим в воде. Ломится свободой в окно, закрытое ситцевой тканью. Шторы в его кухне наливаются янтарём.

[ могучий дракон обвивает свою губительную звезду мармеладным телом, впивается атомными клыками, затягивает в бездонную пасть, обжигается вспышкой. и умирает в страшных мучениях. ]

— Ты нарушаешь моё личное пространство. — Я именно за этим к тебе и прихожу. Стратегическое отступление из кухни в спальню предсказуемо не помогает, потому что Дазай пристаёт к нему как банный лист, смазанный ядом. Ходит по пятам, будто Чуя — столетний дед и может помереть в любой момент. Но вместо этого Чуя напарывается на свою постель так, словно это не она, а ведро со змеями. Он не спал в ней, да вообще не спал на полноценной нормальной кровати уже хуеву тучу дней, отчего собственная комната, узкий шкаф с одеждой и упакованный комплект постельного белья кажутся люто иррациональными вещами. Сказать, что ему всего лишь непривычно или некомфортно — всё равно что в лужу харкнуть. Его мелко знобит. Потрясывает изнутри, движения разбитых в хлам рук дёрганые, резкие. Чуя прячет их, шипит от боли пополам с злостью, бесится, потому что терпеть не может показывать свою слабость. Потому что не может расстегнуть затянутую на рёбрах портупею, потому что не может запереть дверь, ибо она выдвижная из короба в стене, а на такие замок не наденешь. Отправлять Дазая в сторону гостиной с диваном — гиблое дело. — Выйди за порог моей спальни, сука, сейчас же, — цедит Чуя, вырывая из упаковки подушку, толком не осознавая свои действия. Краем глаза цепляет фигуру за своей спиной. Дазай не нагнетает. Стоит, подпирая плечом дверной проём, прикидывается шлангом с таким королевским видом, будто семь пажей сейчас вылизывают его корону. Чуя упорно не смотрит на него, использует одну из техник успокаивающего дыхания: глубоко вдыхает, закрывает глаза, держит четыре секунды. — Единственное, куда я желаю выйти — в это широкое окно, — напевно отвечает Дазай, элегантно роняя согнутую в локте руку в сторону прямоугольника стекла на высоте седьмого этажа. — Мандуй. От напряжения неосторожно дёргает правой рукой, и натянутая ткань резко проезжается по раненой кисти. Чуя встряхивает рукой и в красках матерится на весь мир, подпрыгивает на вывихнутой ноге и матерится ещё сильнее. Бинтованный мигом отлепляется от проёма, будто он ебучий девять-один-один. — Тебе нужна помощь, — увещевает бинтованная скумбрия и пытается взять Чую за руку. Тот разрывается на «ты только, блять, соизволил заметить?» и «я сам могу со всем справиться!», но в итоге прожигает лицо Дазая взглядом и глотает слова. — Принеси мои бинты, в шкафчике на кухне должны быть, — говорит Дазай и устало зачёсывает пальцами волосы со лба назад. Настолько непривычное, чужеродное для него действие, что Чуя сжирает его глазами, подвисая на пару секунд. Опомнившись, было снимается с места, но мигом оборачивается, словно запущенный в слоумо. Вздёргивает подбородок, снова бычит. — Моя квартира. Моя кухня. Мой шкафчик. Мои бинты. Дазай, судя по выражению лица, ушам своим не верит. — У тебя пальцы перебиты, а ты со мной препираешься? Тебе если голову отсекут, она меня ещё минуту грязью поливать будет? Накахара кривится, отчасти от боли, которая будто активируется словами бинтованного, и ледяные руки горят, трещат по швам. Мерзко, ибо кожа содрана в нескольких местах до белка костей, и под ней копошение, словно медленно вытягивают вены. Чуя упрямо не смотрит на них и ещё упрямее думает, мол, плевать, заживёт как на собаке. Он никогда не раскроет, что его дико воротит от вида крови, до помутнения в глазах. — Как минимум, успеет посетовать, что я сдох раньше тебя, — бурчит Чуя, отворачиваясь, добавляет тише: — Не нужна мне ничья сраная помощь. Что его блевать тянет от этой имитации заботы. — Ты постоянно доводишь себя до края. Изматываешь, испытываешь, не жалеешь. — Мне плевать. Дазай склоняет голову, опасно сужает глаза, и по позвоночнику от его взгляда змейкой проскальзывает холод. Вот, значит, какое ощущение, когда тебе в спину направлен прицел снайперской. Наверняка Накахара бесит его как парадокс, как свет в чёрной дыре, как целое число в иррациональной дроби: его не должно существовать, но увы. Выбивается, враждует, не подчиняется, как всё остальное во вселенной. Задачка под звёздочкой, которая не имеет решений. Он скорее чувствует, нежели слышит, как Дазай выходит из комнаты, и Чуя склоняет голову, отчего рыжие пряди выпадают из-за уха, коротко до боли зажмуривается. Его веки, шея, руки, дерущая гортань — всё в тысяче мелких заноз. Прокручивает в мыслях свою мантру: исчезни, ради всего святого, оставь меня, дай мне вылезти из этой ямы, уйди. Ждёт щелчка входной двери. Но его не происходит. Дазай возвращается в тёмную комнату, в которой не пахнет ничем — только ночным городом, с бутылочкой жгучей перекиси и двумя нераспечатанными упаковками разных бинтов, которые лежали в шкафчике ещё с тех времён, которые Чуя закопал глубоко среди плёночных лент воспоминаний. Они словно образы столпов творения: видны глазу, хотя уже давным-давно мертвы. Весь этот день — одно сплошное дежавю. Чувство отвратное. Накахара щурится в темноте. — Свет зажги. Выключатель слева от две... Щелчок — и комнату облизывает мягкий прохладный свет круглых бра со стен. Чуя на секунду застывает с приоткрытым ртом, не договорив, а затем закатывает глаза и надувает щёки в знак восхищения, ведь, ещё бы. Аплодисменты, Дазай, ты до сих пор помнишь, где в моей квартире находятся выключатели. Мог бы, сам поаплодировал. — Залезай на кровать, — кивает Дазай, разрывая одним движением упаковку эластичного бинта, наслаждается возмущением Накахары, который ловит двусмысленность фразы, но щурится и садится на холодную постель, затаскивая вывихнутую ногу, сгибает в колене и, кряхтя, снимает с неё тяжёлый чёрный ботинок. Бросает вызов, мол, нападай, лютоволк, я тебя не боюсь. — Фас. Взгляд у Дазая лисий, хитрый как у пустого демона Ногицунэ, питающегося болью и разрушениями. Чую нервирует это вкупе с осточертевшей тугой портупеей, одеждой, которую заебёшься снимать изранеными руками, и издевательским размусоливанием, пока лис разматывает марлю и садится рядом. Чуя цокает языком и не без труда вытаскивает из петелек на внутренней стороне жилета несколько финок, заляпанных кровью после боёвки, отбрасывает на пол. Роняет гудящую голову назад. — Слушай, мне насрать, если ты решил из себя Мать Терезу корчить, кинк ли у тебя на заботу — делай дело и уёбывай. Этот факт сложно принять, он скорее вскипятит всё в черепной коробке, но Дазай пытается искупить вину. Умилительно, только ему придётся обмотать бинтами все египетские пирамиды, и может тогда Чуя сжалится над ним. Комнатный мир подхватывается и соскальзывает вниз крепкой хваткой Дазая, его пальцев чуть выше голени, тянущих на себя — настойчиво, но аккуратно. Защитный механизм срабатывает молниеносно. Чуя поднимает здоровую ногу и упирается металлическим ободком пятки тяжёлого ботинка в плечо Дазая, останавливает на расстоянии полусогнутой стройной ноги. Дазай это будто предвидел: обхватывает пальцами худую лодыжку и дёргает её наверх, укладывая себе на плечо. Подошва ботинка, измазанная мокрой землёй вперемешку с кровью, задевает его ухо. Обе ноги Накахары закинуты на плечи Дазая. Игра явно перевернулась. Чую прессует этот лютый сюр в холодном свете, хочется засучить ногами — ладно, ногой, ладно, хоть чем-нибудь — как истеричный ребёнок, но жаль, что период, когда проблемы могли решиться криками и плачем, закончился лет двадцать назад. В свои двадцать четыре – уже – он пытается убедить себя выдохнуть, перестать напоминать динамит с зажжённым фитилём, просто плюхнуться на постель и... довериться? Отдать себя в добрые бинтованные руки? Нет уж, ни за что, не в этой реальности. Поэтому Накахара взглядом исподлобья разрывает детектива на кусочки и говорит предельно спокойно: — Ты ведь понимаешь, что делаешь всё это исключительно потому, что я позволяю тебе это делать? Одно резкое движение ногой — одна сломанная шея. Один рывок рукой в сторону — одна острая финка в глазу. Дазай беззаботно кивает. Чуя умоляет себя расслабиться, выйти из транса, попустить чудовище, ведь из-за этого не треснет планета, не наступит армагеддон, кошмары не оживут, но ему проще непрерывно барахтаться, чем сделать столь простую вещь. Он спрашивает: почему? Что тебе мешает? Чего ты боишься? Он давно знает. Себя. Ему хочется стянуть плотные ремни, слои одежды, воспоминания, собственную кожу, разобрать себя на части в поисках того магнита, который притягивает только беды. Или замка, за которым гниют твари по паре: свобода и заслуженный отдых. Неужели это так сложно? Дать ему другую жизнь, чуточку лучше. Взять и обрубить всё разом. Щёлк — и конец истории. Щёлк, как выключателем. Сложно. Мантра: я не слабак. Я не сдамся. Скорее продолжу верить в чудеса, в алый закат — к похолоданию, в судьбу, в ебучих единорогов, чем поставлю дуло пистолета под подбородок. — На один-единственный день можно. Чуя выныривает из своих мыслей и обнаруживает, что Дазай уже не держит его здоровую ногу, а вовсю скрупулезно занимается вывихом. Со знанием дела намотал эластичный бинт уже в несколько плотных слоёв. — Что? Дазай закрепляет бинт на щиколотке, удовлетворительно оценивает свою работу, светясь при этом как голубая луна, скользяще выпускает лодыжку Накахары из пальцев и переводит удивлённый взгляд. — Поверить не могу. Ты забыл о нашем договоре? Чуя совершает ошибку, которую тоже позволил сам себе, — отводит взгляд и закусывает губу. Мотает на шесть месяцев назад, на чистый алый закат, тонированный небоскрёб, паутину трещин на стене и дрожащий шёпот. Постель слегка проминается под чужим весом. Серое гладкое покрывало складывается волнами жидкого серебра под раскинутыми руками. Дазай наклоняется и прижимается губами к острому колену, туго обтянутому плотной тканью чёрных брюк, не отрывая взгляд от потемневших до густой синевы глаз Чуи. Упирается в накахарское колено подбородком, целомудренно улыбается, скользит узкой ладонью к внутренней стороне бедра. Тело стеклянное. Накахара не чувствует свою ногу, прижатую к горячему скату рёбер Дазая под тонкой рубашкой, не чувствует, как хрустит шея, когда он задирает голову, чтобы не потерять зрительный контакт. Дазай нависает прямо над ним, отчего несколько каштановых прядей из убранной назад чёлки спадают, касаясь лба Чуи. Между их губами глупое расстояние всего лишь в пару тысяч световых лет. Чувство, будто смотришь в окно несущегося поезда и видишь на его пути сплошную стену, и сердце начинает глухо колотиться от ужаса, естество сливается в натянутую струну, а ты, окоченевший, лишь медленно сглатываешь мысль «сейчас врежемся», но всё равно продолжаешь зачарованно смотреть на приближающуюся смерть. Но столкновения не происходит. А ты заранее уже сдох. — Скоро мы исчезнем. Сознание снова утекает в воронку без света, времени и пространства, но, едва Накахара разжимает зубы, — когда он успел так сильно сжать челюсть? — внутри словно лопается большой пузырь. И вся осязаемая вселенная тухнет. — Всё я помню! Не мог дождаться этого прекрасного момента! — громко говорит Чуя, гораздо громче, чем следовало бы, перекатывает в голосе ноты хрипотцы. — Только сначала, — поднимает ледяные из-за потери крови руки и ударяет косточками запястий друг о друга, словно подставляя для наручников, — мне надо себе помочь, а то из-за одного клоуна я рискую без рук остаться. Видимо, он надеется, что калекой я когда-нибудь не смогу его прикончить. Сгибает здоровую левую ногу в колене и от души пинает Дазая в бок, сбрасывая его с кровати. Детектив сверзается с небес на землю с глухим шумом прямо на задницу, но тут же его плечи начинают трястись, он давится лающим смехом и перекатывается на живот, упирается расставленными локтями в пол и улыбается совершенно по-идиотски, мечтательно сверкая глазищами. — Крошка, я обожаю твои ноги. Накахара закатывает глаза, а Дазай тут же о чём-то спохватывается. — Ой, ты забыл одну очень важную вещь! — подрывается, хватая укатившуюся с кровати бутылочку перекиси, и радостно швыряет её в Чую, мигом вскакивает на ноги и успевает молниеносно испариться из комнаты прежде, чем мафиози яростно рычит его имя.

[ космос к мольбам о помощи глух. лопасти времени отсекают дракону крылья, он колотит хвостом в агонии. звёздный свет окутывает его перламутровыми лентами, и космос игнорирует сиплый вой. ]

Есть такое понятие — синдром белого кролика. Того самого, с красными глазами, из сказки про девочку в стране чудес. Так зовётся боязнь опоздать неизвестно куда, не успеть что-то важное. Необходимость постоянно торопиться из-за эфемерного страха, что со дня на день ты умрёшь. Вынуждает бежать даже в повседневных делах, например, выйти за порог дома и сразу втопить, пока не собьётся дыхание и мышцы ног не окаменеют. Успеть внести в свой список заслуг как можно больше, чтобы получить награду свыше. Только в космосе время течёт иначе, так что ему глубоко насрать на твои мелочные старания. Остановись уже. Чуя открывает глаза из-за внезапного ощущения, будто кто-то схватил его за руку. Смотрит на раскрытую ладонь, крепко обвязанную бинтом — Дазай постарался на славу. Даже пальцы, замотанные до самых кончиков, с трудом сгибаются. Марля трёт кожу — непривычно. Непривычно ли? С каких пор абсурд незаметно затопил его будни, превратившись в подобное? Остановил быстрое течение времени, поставил его на паузу, зациклил в простуженной насквозь квартире, что после нескольких месяцев забытья была чужой, словно не могла решить: вытолкнуть или принять. Время превратилось в выцветшую фотоплёнку со смазанными кадрами. В ушах звенит: «Последние двадцать четыре часа. После этого всё закончится». Ага, держи карман шире. Дазай больно часто разбрасывался обещаниями, что они больше никогда не увидятся, и каждый раз сдавался первым. Но сейчас лимит в двадцать четыре часа настораживал. Проклятые рамки. Он тогда согласился, так необдуманно, легкомысленно, зря. Чёрт, вот опять. Это колючее чувство, что вместе со временем он упускает нечто очень важное. Чуя расправляет затёкшие крепкие плечи, трёт шею под воротом футболки. Без плотных слоёв одежды и ремней дышалось легче. Он не мог уснуть, несмотря на вязкую скрипучую усталость, поэтому просто сидел, прислонившись спиной к стене над изголовьем кровати, и прислушивался к малейшим звукам в квартире. Шаги. Глухой стук стекла. Шорох бумаги. Дазай не ушёл. Шароёбится сейчас в гостиной, ищет компромат в пустых ящиках, рисует хуи на чистых окнах, что-то такое пакостное, наверняка, чутьё ведь не обманешь. Тянет к нему. Непрерывно, навязчиво, но едва заметно, словно Дазай обвязал вокруг его запястья красную нить и легонько дёргает за неё. Чуя по привычке хмурится и снова опускает взгляд на раскрытую ладонь. Глубокий вдох. Пошёл к чёрту. Чуя встаёт с постели и, матеря холодный пол под босыми ногами, — эластичный бинт на левой стопе не шибко спасает, — идёт в гостиную. Дазай восседает в кресле возле широкого чистого окна — единственная комната, где нет плотных штор, — бегает глазами по развороту какой-то книжки и спокойно губит бесценный накахарский запас, поставив бутылку канадского карамельного ликёра на широкий деревянный подлокотник. А. Вот оно что. — Ты охуел?! — рявкает Накахара, обретя голос после нескольких секунд замешательства. Топает к креслу, балансируя в дюйме от желания распороть Дазаю глотку розочкой из бокала, а тот поднимает глаза от книги и улыбается. — С добрым утром, солнышко, — говорит он, пока за окном позади него в колыбели из сентябрьского тумана дремлет Йокогама. Приподнимает руку с бокалом. — Завтрак будешь? — Ты охуел, — констатирует Чуя уже как факт. Тянется забрать початую бутылку с подлокотника, но Дазай вдруг крепко перехватывает его запястье. В глазах у него резвятся жадные черти. — Ар-р, злишься прямо как соседский пёсик. Не люблю собак. У Чуи дёргается верхняя губа. — Это потому что одна из них откусила тебе яйца. Дазай вздыхает с чрезмерно преувеличенным драматизмом. — Жаль, что ты не способен так быстро слезть с иглы взаимных оскорблений! Гладит большим пальцем его запястье, скрытое бинтом, и этот жест настолько собственнический, что холодеет в груди. Сразу же горячеет, обрывается и рушится метеоритным дождём. Чуя собирается убрать руку, действительно собирается, всего лишь секунды тянутся дольше обычного, но Дазай отпускает его сам. Всю комнату накрывает волна цунами. Так же внезапно, мощно и разрушительно, затягивает в душащий водоворот. Чуя понимает, что происходит. Это всегда было с ним, с ними обоими, но он прогонял время смазанной картинкой мимо себя, поэтому, когда опомнился, обернулся после срывающего дыхание бега, оказался брошенным в пучину настоящего, к скорости которого он не готов. Оборот бесконечной вселенной в двадцать четыре часа. В восемьдесят шесть тысяч четыреста секунд. Так легче? — Надо же! Ты умеешь переодеваться! — Дазай ломает молчание, присвистывает в своей клоунской манере и облизывает взглядом Чую в домашней свободной футболке тёмно-мятного цвета и мягких штанах. — Слава богам, я думал, та уродливая шляпа из девятнадцатого века в тебя корни пустила. Нет. Пользуясь затянувшимся молчанием, Дазай надувает губы и кивает на бутылку ликёра возле своего локтя. — Есть стопроцентный способ, как вывести тебя на контакт. Открываешь алкоголь — и через семь секунд ты появляешься, — по-идиотски стучит по невидимым часам на руке. — Я засёк. Чуя отмирает, понимая, что всё это время невидяще пялился в пространство, и поднимает брови. — Это должно было пошатнуть мою силу воли? — Я надеялся. — Лучше бы мозг свой вывел на контакт. Дазай в бежевых брюках с чёрными подтяжками, которые, судя по виду, в моде были лет тридцать назад, но на нём любые вещи смотрятся преступно-сексуально. Одна подтяжка скинута, небрежно болтается, ударяется об ногу, другая перекинута через крепкое плечо. Дазай в одной белой гладкой рубашке, рукава небрежно закатаны до локтей, оголяя руки — бинты давно его вторая кожа. Чуя сглатывает ком. Мысли невыносимо вязкие. Слишком нереально, не в состоянии улечься в голове. Накахара готов поверить, что в реальности валяется на холодной сырой земле среди трупов, а всё сейчас происходящее — предсмертная галлюцинация. Он эмоционально выпотрошен до состояния запереться в тёплой маленькой комнате без света, осесть на пол и долго глубоко дышать, обхватив голову руками. Он пропадает, сгорает, гаснет. И Дазай это видит. Лучший способ привести человека в чувства — съездить ему по роже, но в данном случае подобное является кощунством, так что Дазай действует иначе. — Эй! — громко окликает он, и Чуя дёргается на его голос. Поднимает голову и видит, что в поднятой руке эспера зажата круглобокая бутыль ликёра, початая лишь у самого горлышка. По спине пробегает холодок, а стеклянный взгляд мгновенно оживает. Не зря. — Лови! — с ребяческим задором Дазай прищуривается, якобы прицеливаясь, аж язык от усердия прикусывает и замахивается тяжёлой бутылкой дорогущего алкоголя. Накахара за один щелчок осознаёт, что его ранеными и накрепко перебинтованными пальцами сейчас трудно даже шевельнуть, поэтому весьма справедливо вопит: — Не смей, блять, придурок! Поставь на место! Но Дазай уже смеётся, ржёт, гнида, вовсю, и этот смех врезается в мозг Чуи, словно оглушающий звон колокола в ночную тишину. В ухе талдычит пульс. Сто пятьдесят ударов в минуту из-за одного стеклянного об пол и парочки — по смазливой роже. Бутылка в целости, соскальзывает вниз с узкой ладони, и Дазай тут же ловко обхватывает пальцами горлышко, качает из стороны в сторону, ударяя себя по колену. И взгляд его — только у него может быть такой взгляд — одновременно нежный и раздирающий в клочья. Он прикусывает губу и ставит несчастную бутылку на пол рядом с креслом. Выговаривает тихо, по слогам: — Пошутил. Перебегает к широкому дивану, пока Чуя клокочет от ярости, плюхается на него, закидывая ногу на ногу, отбрасывает в сторону книжку, разводит в приглашающем жесте красивые руки, сгибает пальцы и тихо зовёт: — Иди сюда. В многоуровневой обороне Накахары что-то рушится, распадается моментально. При игре в дженгу такое бывает: случайно задеваешь неприметный брусок в самом низу, и высокая устойчивая башня рассыпается целиком. Чуя вспарывает Дазая взглядом и думает: «Сука. Ты такая сука, но без тебя вселенная погибнет, звёзды погаснут одна за одной, планеты рассыпятся тонкими перламутровыми осколками, а миры осядут пепельными хлопьями». Думает: «Раз апокалипсис заранее обрёл сегодняшнюю дату, то пусть». «Я готов». Разбивает об пол калейдоскоп со звенящими разноцветными стёклышками прошлого, устало склоняет голову и делает шаг по осколкам.