Женщины!

Помню, какой она была. Молчаливой, но горящей. Она пылала своим делом до мозга костей, и мне нравилось то, с каким жаром она читала лекции, с какой страстью и желанием смотрела нам в глаза и хотела видеть в нас отдачу, и мне в ней это нравилось. Я помню её голубые глаза, и тонкие волосы, помню как она щурилась, глядя вдаль, и мне нравилось это её фырканье и закатывание глаз, что делало из неё девочку, а не преподавателя высшего учебного заведения. Наталья Григорьевна вела у меня с самого первого дня до последнего, все пять лет, и её предмет, наверно был тем самым, который я зубрила до потери пульса. Нет, дело было не только в ней, просто это была моя основная специальность, но с таким преподавателем это было в разы проще, потому что, откровенно говоря, я крайне ленива, и старательна только в тех вопросах, которые меня действительно интересуют. Ну вот. Моё чистосердечное. Увозите. Ладно. Сегодня последний день в универе. Мы получаем дипломы и становимся свободными как птицы. Я захожу в аудиторию, смотрю по сторонам пытаясь удержать платье в руках, сама себе не могу признаться в том, что ищу её серые глаза, направленные на меня. Печаль поглощает меня целиком — её нет. Усаживаюсь на своё место. Продолжаю смотреть по сторонам и вижу. Вижу её. Сидит на верхнем ряду, я поймала её взгляд до того, как она успела его отвести. Видела. Это понятно по её округлившимся щекам — она улыбается, и я не могу успокоиться, потому что мне тоже хочется улыбаться, когда я понимаю, что я заставила её улыбнуться. Торжественная часть. Все, как и планировалось. А я думаю, что завтра я уже буду ехать домой в поезде, а она останется тут, на кафедре. И все. И пять лет я смотрела вокруг да около, представляя самые постыдные картины у себя в голове, но тем не менее так и молчала. Снова смотрю на неё. Это так странно. Столько лет я приходила к первой паре во вторник, а она уже была тут, и, честно говоря, так странно осознавать что ещё чуть-чуть и я уеду. Но так или иначе, мне просто не на что тут больше смотреть, потому что всё, о чём я буду скучать, это то, как она смеётся, прижимая руку к груди или улыбается, оголяя свои дёсны. Она при этом подаётся вперёд, странно вытягивая шею. Меня вызывают, отдают диплом, и я отрывисто отвечаю на поздравления, слушаю, как мне говорят о покорении вершин и преодолении преград, а сама смотрю, смотрю поверх всех голов на неё, пока она выглядывает из-за чужих голов, улыбаясь смотрит на всех, кто стоит на пьедестале и меня в том числе. Ближе к вечеру банкет, и мы все стоим и смотрим, а я жду чего-то. Наверно нужно подойти попрощаться, но я не могу найти достойную причину это сделать. Ведь я, ну, фактически, никто, потому что все что я делала — это только смотрела на неё, краснела и потела, когда, смеясь, она несколько раз провожала меня по корпусу, пока я с моим топографическим кретинизмом никак не могла разобраться куда идти, и сейчас, я просто хочу попрощаться. Не потому что я лучший её студент, не потому что мы с ней особенно близки, а просто потому что я буду скучать. Смотрю, как она стоит с другими преподавателями, болтает, а я смотрю откуда-то из-за своего столика, и кажется, что меня тут нет, я как будто смотрю кино, и я всего лишь зритель этого прекрасного фильма, на ход которого я не имею никакого влияния. Вечер казался бесконечным, и мне казалось, что я настолько уже устала, что мне все равно. И вот так, сидя на её парах, витая где-то в облаках. Моя жизнь превратилась в сплошной ад, потому что утром я была где-то далеко от высшей математики, а ночью начинала учить всё то, что прослушала утром, следя за каждым её словом. Судорожно выдыхаю, глядя как растворяется сигаретный дым в тёплом летнем ночном воздухе. Трясущаяся рука опускается, отряхая пепел, и я стою в своём платье, оперевшись о стену плечом. — курение не красит женщину, — раздаётся за моей спиной, и резко обернувшись, словно уличённая в чём-то ужасном. Она идёт, сунув руку в карман платья, а во второй держа бокал чего-то со стола, как всегда молчалива, как всегда усмехается как-то по-своему сдержанно. — всего одна, — я убираю её за спину, пытаясь устранить источник разногласий. Она останавливается, глядя на шумную площадь перед нами, укрытую деревьями. — да вытащи, уж используй до конца, — усмехаясь говорит она. В один присест скуриваю остаток и, затушив, бросаю в мусор. — а я помню, как увидела тебя впервые, — я развернулась. — Десятый класс, олимпиада. Девочка, потерявшаяся в корпусе. — Напоминает она о дне нашей первой встречи, когда я молилась на неё, после того, как с улыбкой она проводила меня до аудитории. — ты единственная не попрощалась, я решила подойти сама, — оправдала она своё поведение, — грустишь? — зачем? — мне не хотелось давать точный ответ, потому что она как всегда права. — значит да. — ухмыльнулась она. Я стояла, повернув голову на неё, пока она небольшими глотками осушала свой бокал. — куда ты теперь? — домой. — Коротко отвечаю я, щеки краснеют, потому что я чувствую, как горячеет и тяжелеет голова. — откуда ты? — Тула. — далеко, — вздыхает она, кивая. — Не люблю выпускные, — спустя какое-то время продолжает она. — Вы все уезжаете по своим городам, приходят новые, постоянная круговерть из людей, — она вздыхает глубоко и воодушевлённо. — я буду скучать… — смотрю на неё, и встречаюсь с её улыбающимися глазами. Она знает, что я хочу это слышать, может быть даже, сказать сама, поэтому она даёт добро. Глупо, вроде уезжаю я, а прощается она. И, о боже, этот обычный наклон головы через плечо, когда она словно всем своим видом говорит: «ну я все знала, знаю и буду знать». — скажешь чего-нибудь? — она снова поворачивается лицом к улице, пока я стою и молчу. — я тоже буду. — Это глупое исступление, которое владеет мной, и я не могу его перебороть, это ужасно. — и всё? — Но, однако, хорошо вы устроились… Она посмотрела на меня, подняв свою тонкую бровку. Я бы подумала, что она злится, но ямочки на щеках говорят сами за себя. — сами же понимаете… — о чём бы ты ни была, душа моя, я не понимаю, — Да, лучшая тактика — прикинуться дурочкой, и она мастерски владеет ей. Женщины! Именно это они и делаю, когда их ловят с поличным. — сами как будто не знаете, — подумав, сказала я, складывая руки на груди. Раз уж начала, стоит дело доводить до конца. Последний день, сегодня (сейчас!) или уже никогда. — нет… — так по-девчачьи глупо ухмыляется она, играя со мной. — ты сама это начала, — не дождавшись пока она закончит, сказала я. Наталья Григорьевна замерла, спокойно поднимая взгляд. Повисла минутная тишины, я стояла, не шевелясь, и уже чувствовала себя неловко от этого. Смотрю на неё. Глупо, очень глупо, потому что, кажется мне, что все это так неправильно. И из всех людей в моей жизни я выбрала эту. — я не знаю, что делать, но… Она остановилась, когда увидела что мои губы поджались, пока я собиралась незаметно от неё вздохнуть. — ты что? — она замерла, глядя на мои покрасневшие щёки. — ничего, — Понимаю, что она ждёт от меня ответа… — сама ты всё это затеяла… Я замерла, немного напрягшись. Да, она начала это, попробовала, так сказать, а я взяла и не пресекла это, и вот так, подначивая друг друга мы дошли до этого. — ну я… — я на секунду замолчала, думая, что сказать, — а я люблю тебя. Это был контрольный выстрел, после которого она не смогла оправиться. Улыбка, какая-то странная, вроде бы и обычная, а вроде и испуганная, застыла на её лице. Я просто смотрю ей в лицо и вижу, как подрагивают её губы, а вместе с этим вижу счастливые лучики-морщинку в уголках её глаз. — Гаршина… — вздохнула она, опуская плечи. — Наталья Григорьевна, я… — молчи, Гаршина, — прерывает она меня. — Я теперь говорю. — коротко приказала она, перенося вес на другую ногу, крутя в руках фужер, залпом выливая его в рот. — Ты, Гаршина, наглая, вредная, пугливая и глупая, но мне это нравится, и ты думай, о каких вещах ты говоришь. — произнося «ты» она словно ткнула в это место пальцем, будто это всё из-за меня. И я всё ещё не понимаю её, потому что она стоит, словами она тыкает меня носом, как конка тыкают, а с другой стороны, я вижу на её лице ухмылку, и не понимаю, что делать. — наверно это было зря, я… Ну ладно, зря я это сказала, так что… Ну ладно, простите, — запинаясь, отвечаю я, собираясь уходить, но чувствую, как её тонкая мосластая рука схватила меня под локоть, останавливая. — сегодня последний день перед отъездом. — тихо говорит она, — и ты решила признаться во всем сейчас. Это глупо, но, я не гоню тебя. Просто доведи дело до конца. Поднимаю на неё глаза, и вижу эти глаза, в которых, я вам клянусь, бегают чертята, пока она сжимает мою руку. Я останавливаюсь, протягивая руки. Она наклонилась ко мне и, убрав волосы за ухо, коснулась поцеловала меня. Улыбаюсь, осознавая этот контакт. Немногословно, но всё понятно. Нечего сказать. Смешная же я всё-таки, рискнула, а почему-то опять она главная. Не знаю, не понимает ещё совсем ничего, да и не знает, что делает с собой. Неужели, она ведь и не знает, что я в открытую признаюсь, что режет она меня без ножа, что я рассыпаюсь пылью без неё, что люблю я её.