Выше взлетай

Наверно, это и есть любовь Когда дороги ведут к тебе Не остановится стрелок бег И не вернется обратно

Солнечные зайчики играют, ласкают твои пухлые щеки, очерчивают резную выемку верхней губы.Ты просыпаешься, сонно моргаешь. В полудреме тянешься ко мне, прижимаешься, обнимая за шею. Наши тела, словно пазлы со всеми их изгибами и острыми углами, идеально подходят друг другу так, что нет и сантиметра свободы. Которая мне, к счастью, больше не нужна. Какой же ты теплый. Мышцы ноют после нагрузок на износ, кожа саднит на правом локте: упал неудачно. Внутри все полнится нежностью. Хочу сплавиться с тобой в одно целое, чтобы больше никогда, ни за что, ни даже на пять минут не быть от тебя отдельно. — Затик, — веду носом по твоему плечу. — Затик, как же я тебя люблю. Ты хмуришься чуть, не открывая глаз. Губы твои идеально ложатся на мою шею. Руками в волосы на затылке зарываешься, по шее ведешь кончиками пальцев, плечи гладишь. — Я знаю. Я тебя тоже. От твоих волос пахнет молоком и медом. — Затик, — обнимаю тебя, что есть мочи, вот-вот ребра хрустнут. Ты верещишь, улыбаешься шире, счастливый весь, радостный. Мой. — Кирюшенька Анатольевич, — мурчишь мне на ухо. — Не хочу вставать. — Еще рано, — ловлю твою руку, губами прижимаюсь к раскрытой ладони. — Можешь поспать. — Я, пока спал, соскучился, — зубами кожу прихватываешь. Мы возимся в кровати, пока тонкое одеяло не летит на пол. Сгребаю тебя в охапку и целую жадно и долго, терзаю-кусаю. Ты мычишь что-то невнятное. Отстраняюсь немного, приподнимаясь на локтях. — Мышкин мой.

Наверно, это и есть любовь Когда бессонницы в тишине Все переломится вдруг во мне Сейчас и так внезапно

Я залипаю. Я, блять, пиздец как на тебя залипаю. Пока ты стоишь, слушая тренера, руки на бедрах, плечи сутулишь, челка лезет в глаза. Ты ловкий, легкий и юркий, крутишься юлой, скорость набираешь. Мы одна команда, но, когда кто-то толкает тебя, я слышу вскрик, вижу, что ты на траве, то руки чешутся. Неправильно, наверное, но, блять, не могу иначе. Ты моё. Бежать с тобой плечом к плечу уже так привычно. Дыхание сбивается на пятом круге. Потому что опять, блять, на тебя залипаю. — Шал, — ямочками сверкаешь, головой участливо качаешь. — Что? — Старик, по-нашенски. — Ах ты, тушканчик! — смеюсь вместе с тобой и злиться совсем не могу. Делаешь дальний прострел, и мне даже видеть не надо, чтобы знать куда кинуться. Слышу, кричишь: — Наба! Мяч от первого же касания попадает в сетку. Бежишь, сверху запрыгиваешь. Обнимаю. Обнимаю. О б н и м а ю.

Наверно, это и есть мечта Когда слова твои наизусть Бесчеловечная красота С ума свела меня словно

Стягиваю твою мокрую от пота джерси, бандаж, что держит плечо, аккуратно снимаю, ты шипишь, кривишься. — Когда пройдет уже? — тихо ворчу. — Постоянно болит. — Кирюшенька Анатольевич, Вы такой заботливый, я сейчас покраснею, — губы облизываешь, взглядом стреляешь. — Да на тебе все равно не видно, — хмыкаю, ты морщишь нос. — Один-один, — хохочешь, в щеку целуешь смазано, в душ уходишь. Вижу твое смуглое тело через открытую дверь и чуть запотевшую стеклянную перегородку. Руками устало лицо отираю. За окном медленно темнеет. У Кампоамор теперь совсем другая история. Наша. Мазь холодная, ириской пахнет, грею в руках, втираю сосредоточенно. Взгляд твой какой-то нечитаемый ловлю. — Что? — Думаю, за что ж ты мне достался? — Задаю себе этот вопрос еще с июля. Ты подрываешься вдруг, в плечи меня толкаешь спиной на кровать, кусаешь больно за ухо. — За что?! — За всё!

И мне глаза твои высота И я лечу в них и не боюсь И вдруг закончится тишина Вдыхай, вдыхай меня снова

Прикусить тебя под ребрами слева и ты вскрикиваешь, провести языком от пупка до горла — ты стонешь, перевернуть на живот, вгрызться в загривок — о постель трешься, бедра вскидываешь, в руках простынь сжимаешь. Гостиничные белые простыни. Ты на них карамельный какой-то, сладкий, аж зубы сводит. Лопатки твои вылизываю медленно, лениво даже, пока ты ерзаешь, вырваться пытаешься, пока двигаюсь в твоем узком еще теле. Знаю, тебе так нравится. А мне просто крышу сносит. Быстрее хочется, грубее, жестче. Тяну за предплечья, на пятки сажусь, на груди своей тебя устраиваю. Да, вот так на коленях лучше, удобнее. Глубже и жарче. Плюнув на ладонь, твой член накрываю, вожу быстро-быстро. Свободной рукой тебя поперек живота держу, темп держать помогаю, самому молчать сил больше нет. Ты оборачиваешься, глаза осоловелые, губы мокрые. Не могу больше. Кроет. Твой солоновато-терпкий, чуть горький сегодня вкус на моей ладони, на твоем животе. Слизываю каплю за каплей, устроившись между твоих ног. Ты вяло мне волосы ерошишь, жмуришься, улыбаешься.

Споет мне песню, новую И позовет с собою Ты постучишься в дверь мою И я тебе открою

Горячая вода успокаивает мышцы, в голове кисель, мыслям лень даже двигаться. Лежу в ванной, ты на мне сверху спиной. Обнимаю тебя руками, ногами, по груди гладкой и крепкой ладонью вожу, в мокрую макушку целую. — Знаешь, я увидел тебя, свихнулся мгновенно. Слышу твой смешок. — Это в июле-то? — Да. Сразу. Пену в ладони набираешь, играешь. — Ну, я-то дольше на тебе повернутый, — голову поворачиваешь, взглядом косо стреляешь. У меня в голове что-то щелкает, мутные картинки всплывают в памяти. Пухлощекий совсем, в бок меня толкаешь, только легкий сам и толку ноль, обойти не можешь. Игорь матерится на чем свет стоит, когда ты на Марио фолишь. — В прошлом году? — Еще дольше, — и говоришь это так просто, глазищами своими черными лупаешь, улыбаешься краешком рта, смущаешься будто. — Мы с тобой так-то давно познакомились. Это я потом уже в тебя въебался. В две тысячи семнадцатом. — Ильзат… — к себе тебя прижимаю крепко, поперек груди ухватив, качаю, губами к виску прижимаюсь. — Счастье ты мое запоздалое. — А еще говоришь, что это до меня как до жирафа, — ворчишь, но голову у меня на плече устраиваешь. Вижу, что улыбаешься. — Признаю. Вот тут я проебался. — Семьдесят семь-четырнадцать в мою пользу? — Вот даже не мечтай!

Окна откроем, выше взлетай Дальше нас двое, мы шагнем через край. Только с тобою, с тобой так и знай Навсегда…