Нет доверия - будь готов остаться один
20 января 2019 г., 21:43
Тишина зимнего вечера разбилась вдребезги о колыхнувшуюся и резко захлопнувшуюся высокую дверь, отдаваясь звоном замерзшего стекла.
Послышался скорый топот с явным нажимом на всю стопу. Плисецкий, не ведая себя от злости, готовый в любую секунду взорваться или, напротив, разорвать любого несчастного, какой только соблаговолит попасться в руки, сбежал вниз по лестнице, от широкого шага пропуская по две, а то и по три ступени.
«Да как она могла!..» — вновь и вновь колотилось в голове под ритм бешено стучащего сердца.
— Юра, постой! — следом послышался еще один набор шагов, но явно женских, мельче. — Плисецкий, черт, остановись же! — она чуть ли не задыхалась от бега, благо отличная спортивная подготовка помогала: дыхание девушки быстро выровнялось, стоило притормозить.
— Ты можешь хотя бы выслушать? — худая фигура впереди, сжатая, будто пружина, замерла.
Легкие сковывало от поглощаемого большими глотками морозного воздуха, промозглый ветер дул в спину, нещадно колотя по ребрам, открытым плечам и острым лопаткам, драл капюшон легкого спортивного жилета. Но чувства, переполняющие в тот момент Ларионову, притупили все прочие внешние ощущения.
— Выслушать, значит… — нервно усмехнулся парень, слегка опустив голову, губы его чуть подрагивали. — И что же? Что ты можешь сказать мне такого, от чего я передумаю, а? — в голосе за привычной язвительностью проскользнули болезненные нотки, резанувшие Ане прямо по сердцу.
Она медленно, пробуя, протянула руку, почти касаясь кончиками пальцев мужского плеча, но тут же отдернула, как только встретилась с яростью зеленых глаз внезапно повернувшегося фигуриста, словно порезавшись о бутылочно-колкое стекло.
Как никогда хотелось, чтобы все это оказалось простой бытовой ссорой, своеобразной шуточкой, вызванной желанием Плисецкого перетянуть внимание девушки на себя, только вот таяла подобная глупость быстрее, чем снежинки в спутанных на ветру волосах.
Не знай Анна его так хорошо, не слабо испугалась бы. На секунду даже почудилось, что Юрий может и ударить — так взбудоражен и невменяем был фигурист в этот момент. Но за напускной злостью скрывались только отчаяние и ненависть к себе самому. Нельзя было так бездумно доверяться даже тому, кто находился подле тебя большую часть существования.
Плисецкий, тебе ли не знать жестокие правила жизни? Ради поставленной цели либо ты их, либо они тебя. Выбор очевиден.
— Я понимаю… — чуть подумав, аккуратно начала девушка, но была прервана.
— Понимаешь? — парень полностью развернулся. — Ты? Ларионова, — его лицо исказилось, заставляя темноволосую в негодовании отшатнуться прочь, — не изображай из себя сочувствующую тп-шку. Ты понятия не имеешь, что я чувствую! — уже кричал он, нисколько не стесняясь случайных прохожих.
Женские пальцы с силой сжались в кулаки, заставляя тонкую озябшую кожу только больше неметь. Взгляд прояснился, заблестел.
— Во-первых, Плисецкий, — перешла она на его манеру обращения, — я не изображаю ни тп-шку, ни кого бы то ни было еще. Пора бы уже привыкнуть, что есть люди, которым ты можешь доверять. Хватит запираться в себе, говорить, что ты не такой, искать смысл там, где его и быть не может, хватит, себе же сделаешь больнее! — она схватила его за руку, всматриваясь своими дымчатыми глазами в потемневшую от злобы радужку.
— Отвали, все это хрень собачья, эти твои слова! — пытался вырваться, но она, увы, держала куда крепче.
— Успокойся! — не преминула прикрикнуть фигуристка, сама находящаяся на грани истерической парадигмы. — Почему же ты ведешь себя, как ребенок? Это всего лишь минутный проигрыш, а не окончательное поражение. Был и прошел. Он перерастет в последнее, если вот сейчас пустишь ситуацию на самотек. Не отталкивай мою протянутую к тебе ладонь и Якова тоже, и ребят, пойми, мы все хотим помочь тебе! Просто осознай это, в конце концов, идиот!
Ларионова теряла контроль над собой. Ведь как можно объяснить человеку на пальцах, казалось бы, очевидные в простоте своей вещи, когда тебя не хотят выслушать. Не хотят или просто не могут.
— Нет! — выплюнул фигурист. — Я уже, кажется, сказал, что окончательно все решил. Я ухожу из фигурного катания. Хватит с меня всей этой дребедени: сплетен и дерьма. Жалость можешь тоже оставить при себе, — девушка не верила своим ушам. Жестокости, звучавшей в каждом произнесенном слове Плисецкого, как никогда трудно было найти оправдание.
Глядя на бледное юношеское лицо с оскалом вместо редкой, но такой значимой полуулыбки, она видела лишь разбитую вдребезги деталь от какого-то механизма, что должен был помогать людям, а в итоге вышел из-под контроля и, перейдя на ложную сторону, начал творить бесчинства. Ей было… Неловко? Страшно? Под испепеляющим взглядом она чувствовала лишь одну эмоцию — разочарование. К себе, к нему — ко всей ситуации в целом. Во что они превратились: в двух психопатов, выносящих сор на люди, где каждый случайный прохожий не прочь снять их разборки на телефон, а уже завтра перекошенными от гнева лицами и диалогами будут пестреть все издания СМИ. Совсем не по-спортивному. Тогда уж точно про карьеру да и вообще тихое человеческое существование, и любимое дело всей жизни можно будет забыть.
На ее памяти, это, пожалуй, был первый скандал такого масштаба. В последнее время ее друг и, по совместительству, парень стал сам не свой: в его взгляде прибавилось угрюмости, он перестал ждать ее с тренировки и вообще, будто старался избегать не только разговоров, но даже самого присутствия рядом с ней. Участились ссоры с тренером. Хоть они были и раньше, но все ограничивалось одной лишь гримасой и недовольным бурчанием, теперь же спад можно было увидеть невооруженным глазом, как говорится, и Никифорова с любовными интрижками не зови.
А начались неприятности, как не странно, с прихода нового подопечного в команду к Фельцману, Алексея Сторожецкого. Ему совсем недавно исполнилось восемнадцать и, по каким-то неясным ребятам причинам, он покинул своего уже бывшего тренера накануне подготовки к отборочным, до которых оставалось всего-навсего три месяца. Подробности Яков не распространял, ясно было лишь то, что переход осуществился по причине конфликта. Да и так ли было интересно всем это знать? Вот никто и не зацикливался, все продолжали усиленно тренироваться, принимая новенького, как устоявшее должное.
А вот в Федерации явно было не все так спокойно. Уже третий раз за месяц то к Барановской, то к Фельцману приходил человек, очередная важная шишка, и вел недвусмысленные разговоры насчет смены лидерства в мужском одиночном. Связывали это исключительно с новеньким, довольно неплохо справляющимся с трудными элементами, (вроде тройного акселя) и недавно оправившимся от, вроде бы и пустяковой травмы, Юрием.
Плисецкий же, как обычно, предпочитал показательно игнорировать подобного рода сплетни, однако чем дольше эта история продолжалась, тем чаще можно было заметить фигуру светловолосого на катке за полночь. И Аня знала — внутри он взаправду переживал. Спорт был всем для него: любимым делом, работой, отдушиной, вновь обретенной семьей. Потерять все это, вложенное в одно короткое, но емкое слово, было сродни вновь остаться одному.
В ее душе тоже было неспокойно. Девушка, ведомая лучшими побуждениями, пыталась наблюдать за катанием Алексея, чтобы окончательно убедиться в том, что Юра на три головы, образно, выше этого шпалы, дабы, наконец, перестать переживать и высказать аргументы в поддержку Русского Тигра. Но дальше было только хуже, обычная неприязнь между двумя молодыми спортсменами грозилась перейти в настоящие разборки, стоило только им двоим встретиться на одной ледовой площадке.
Доходило до того, что приходилось разнимать чуть ли не всем коллективом, а потом, сидя на скамейке, Аня обрабатывала ссадины на костяшках и запекшуюся кровь на лице, пыталась расспросить, желала помочь, но внезапно возникший барьер и спина удаляющегося, так и не проронившего ни слова, Юры были ответом обжигающим, будто пощечина, и холодным, словно айсберг. Последней каплей стал сегодняшний день…
— Настоящий Юрий Плисецкий, которого я знаю, кого люблю и поддерживаю, никогда бы не опустился до такого! Слышишь? Он всегда, всю жизнь боролся с обстоятельствами, не позволяя затянуть на шее удавку, продолжая назло всем стяжателям рубить лед на пути к сердцам зрителей! У тебя есть то, чего нет у Сторожецкого — искренность. Люди верят тебе! И ты не можешь подвести их, не можешь трусливо поджать хвост, сетуя на жизнь и упиваясь жалостью к себе, не можешь сбежать.
И тут фигуриста прорвало — никак не дающие покоя сомнения, с каждым днем только сильнее закрадывающиеся в сердце, огненной лавой выплеснулись наружу:
— Какие, мля, красивые слова, — развел он руками, — особенно про искренность. А своему красноперому выскочке, этому павлину, ты также говоришь? Любишь? Да не смеши меня! И ни хрена, оказывается, ты меня не знаешь.
— Да что ты… — девушка сама не заметила, как отпустила рукав фигуриста, вмиг как-то болезненно сжавшись.
— То-то, забыла уже, наверное, как обжималась с ним, мило воркуя в углу катка. Думаешь, «Юрочка» слепой. Не видит, какими вы стали закадычными друзьями, или что не узнает о твоих шашнях!
— Что ты несешь… — казалось, Ларионова позабыла родную речь после таких взятых с потолка обвинений. Сердце замерло, а горло начало жечь от обиды. — Я никогда не делала ничего настолько низкого. Кто сказал тебе такое?
— Значит, правда. Тогда иди сосись с этим уродом, — понял все по-своему Плисецкий. — Я-то думал, что знаю тебя, доверял как никому другому, считал что ближе тебя, кроме деда, и нет никого, — девушка не могла промолвить и слова, приоткрыв рот и мотая головой из стороны в сторону, из последних сил сдерживая рвущиеся наружу слезы. Тем временем Юрия уже было не остановить, о следующих сказанных словах пришлось окончательно пожалеть, — а ты, выходит, оказалась одной из них, обычной фанаткой и шкурой, которая ищет поновее да популярнее, так выходит?
Всю эту эмоциональную тираду прервал смачный хлопок. На минуту улица наполнилась абсолютной тишиной, как и некоторым временем ранее.
На бледной коже отторгающе контрастировал розоватый отпечаток пятерни.
Щеки девушки окрасились мазками злобы. Ее трясло.
Юрий стоял пораженно, с открытым ртом, во все глаза смотря на еле державшую себя в руках Анну. Руки без спроса сжимали и разжимали края ветровки, а сознание начало постепенно проясняться, обнажая на свет всю уродскую сущность сегодняшней ситуации.
Следующая фраза девушки была соткана из стального голоса и запаса воли на особый случай:
— Плисецкий, много о себе думаешь. Пора бы уже остепениться. Вот мой совет — цени то, что осталось, потому что иначе останешься совершенно один. Меня ты уже потерял, — она не помнила, когда слова давались ей так тяжело.
Прежде чем блондин успел что-то предпринять, фигуристка развернулась на триста шестьдесят градусов и, сжав до побеления костяшки в длинных рукавах кофты, прикусив губу, как в замедленной съемке, с гордо выпрямленной спиной поднялась обратно по ступенькам. И только после того, как за ней закрылась входная дверь, бросилась дальше по коридору, мимо окликающего ее охранника, слышавшего, к стыду, начало их с Плисецким разговора еще в холле.
Она заскочила в туалетную комнату, защелкнула замок, только после этого позволив себе разрыдаться до хрипоты, впиваясь ногтями в собственные руки, выпуская всю свою сущность наизнанку, захлебываясь в соленой жидкости, в перерывах между всхлипами бессвязно проклиная тот день, когда только познакомилась с этим светловолосым ублюдком, своими чертовыми ведьминскими едко-зелеными глазами расковырявшим всю ее душу по кусочку. Она била хрупкими кулаками в стену, кожа саднила, но легче, увы, не становилось.
Так, просидев там до поздней ночи, она, наконец, смогла более-менее успокоиться. И, Слава Богу, без происшествий вернуться домой.
