Есть уровень боли, за которую мало сказать «прости»

      Четверг. Дождь вперемешку со снегом в бешеном резонансном ритме носился за окном, полуденное солнце окончательно заволокло от постороннего взора. Непогода набирала обороты, казалось, что было даже слышно, как ветер сердито свистит внутри розеток.       Из дома Ларионова не выходила уже практически неделю, внутренне коря себя за слабоволие и пропуски тренировок. Но на данном этапе ничего поделать не могла. В таком ужасном состоянии: разбитой вдребезги, с никакущим настроем на работу — она бы только все испортила и взвинтила нервы тренерской группы, и так находящейся не в лучшем расположении духа последние полтора месяца, до небес. Поэтому лучшим, по ее мнению, выходом было выделить хотя бы какое-то количество времени, чтобы успокоиться и привести спутанные мысли в порядок. В ином случае тренер просто-напросто ее придушит.       Мама, увидев в каком состоянии Аня заявилась на ночь глядя в день ссоры с Плисецким, не задавая лишних вопросов, почти сразу позвонила Якову, предупредив, что у дочери сильная температура и какое-то время посещать Ледовый Дворец она не сможет. Тренер, разумеется, понял, в чем тут дело, но, сдержав порыв хорошенько встряхнуть девчонку, так упавшую духом из-за его придурковатого ученика, решил дать ей время прийти в себя, ведь психическое здоровье сейчас было на первом месте. С Юрием он лично разберется позже, когда тот достаточно остынет.       Из всей этой неприятной ситуации Аня вынесла урок. Очередную оплеуху от жизни, в который раз показавшей, что чем больше ты стараешься помочь кому-то, тем больше незаслуженного негатива получаешь в свой адрес.       А чем же в это время занимался второй участник данного драматического спектакля «На льду и вне него»?       Практически тем же самым. Или нет.       «Иди на…», «Отвали», «Не живет здесь», «Харе обрывать телефон, сука!» — именно такими фразочками выбитая из душевного равновесия Русская Фея продолжала потчевать всех небезразличных к этой истории людей.       С тех пор как Ларионова перестала ходить на тренировки, Юрий, как будто, успокоился. Вопреки всему произошедшему, Ледовый Дворец он посещать не перестал, вот только катал программу без тренера, когда никого из знакомых практически уже не было («Особенно того пресловутого бесячего выпендрежника», — добавлял про себя) и вся площадка оказывалась в его распоряжении. Со звонками было и того проще — их он больше попросту не брал. Пусть бесится Яков, от души матеря его и желая отдать на растерзание настоящим тиграм в зоопарке или того хуже, Барановской, пусть негодует Мила, злится Гоша, закидывает смс-ками с гневными смайлами Никифоров — ему как-то по барабану. Совсем. Помощников он себе не искал, но и сам пребывал в не менее дискомфортном положении, не представляя, что можно предпринять на этом разрушенном пепелище, к которому сам приложил связку с дровишками. Может, он поторопился? Зря не выслушал? Хотя какие тут, к черту, могут быть оправдания, он ведь сам все прекрасно видел…       Словом, чем больше парень думал об этом, тем сильнее ощущал гнетущую пустоту. Злости хватило всего на пару суток, третьего дня осталась лишь тупая боль слева, заставляющая ходить фигуриста, словно загнанного осиротевшего хищника, восьмеркой по клетке. В конечном итоге пришлось признаться, что ему было стыдно. Пусть Юрий и был далеко не образцовым подростком, если не сказать хуже, светловолосой шизофреничкой, но до таких оскорблений в адрес девушек, а особенно своей, не опускался.       Конечно, он винил Аню, но себя чувствовал виноватым не меньше. Чтобы там не было, он обязался как настоящий мужчина держать себя в руках и спокойно принять ее выбор, ведь такого, как он, действительно терпеть было крайне тяжело. Сжав зубы, он бы принял это, согласился, отпустил — не сразу, но со временем постарался. Если подумать, то с Алексеем ей было бы гораздо комфортнее. Он был чем-то похож на Виктора: высокий, привлекающий внимание девушек, интеллигентный и слегка съехавший от лучей славы — такие ведь нравятся противоположному полу, да? Не чета ему, обычному парню, с жутким, просто пугающим чувством собственности.       Плисецкий на секунду остановился в центре комнаты и, сжав кулаки, посмотрел на комод, где валялась разбитая в гневе рамка с их общей фотографией восьмилетней давности, окропленная засохшей кровью. Как бы в напоминание содранная кожа на необработанной (ведь некому) кисти заныла.       — Но почему она сразу не сказала? Зачем врала прямо в лицо и старалась оправдаться — из жалости? А, может, в память о долгой и крепкой дружбе? Взамен всадив нож в спину, — невесело хмыкнул. Кошка, трущаяся о ноги Юрия, протяжно мяукнула, заставив перевести внимание парня на себя, единственного слушателя, — Петька… Зачем?       Просадив, таким образом, в обществе одной кошки, стопки перечитанных книг и кучи чашек выпитого чая еще один день, Юрий взвыл от невозможности больше мучиться в одиночку и потому решил помучить еще кого-нибудь. И этим «кем-то» парень, не долго думая, выбрал Алтына.       — Бека, как мне поступить? Я что-то совсем запутался… — Юрий позвонил ему рано утром, устав гипнотизировать глазами малую стрелку на часах. В Астане только-только наступила половина шестого, о чем светловолосый, безусловно, знал, но ждать больше не мог, и синяки под глазами были тому подтверждением. Сонный казах точно знал, как другу следовало поступить и куда направиться. Невзирая на некую хладнокровность, он с превеликим удовольствием бы сейчас озвучил мысли вслух, но будучи прекрасно осведомленным, в каком состоянии находится Плисецкий, ничего по этому поводу не сказал. — Эй-эй, Бека, Тамерлан чертов, ты что, заснул?! — заверещало нечто на другом конце, почти выбив табурет спокойствия из-под темноволосого фигуриста. Но тот не зря, как было сказано ранее, славился спокойствием и рациональным мышлением, а потому, крепко сжав зубы и глубоко вздохнув, откликнулся и принялся выслушивать весь поток плохо прожеванной нечленораздельной речи, прерываемой постоянным чавканьем. В одном Бабичева была права: вкусняшки, порой, успокаивают детей, а Плисецкий был именно тем самым капризным ребенком с ранимой душой, получше всяких задушевных разговоров.       «Только бы не переборщил», — потерев лоб, подумал озадаченный казах.       Когда светловолосый закончил, Отабек, силясь разлепить вновь стремящиеся намертво склеиться веки, задал всего один короткий вопрос:       — А с чего ты это взял?       Молчание. Долгое молчание. Быть может, он подавился?       — Че?       — Говорю, ты же не можешь утверждать, что видел. Из того, о чем ты мне рассказал, можно сделать вывод, что они, как максимум, не враждуют, обычные товарищеские отношения — ничего интересного.       — Ты не соображаешь, что ли? — с нескрываемым раздражением бросил Юрий.       — Вполне возможно, я же не по своей воле тут в раннюю птицу превратился. Только вот и ты понимаешь не больше моего, — стоял на своем черноволосый.       — Как это?       — Объясняю, — Алтын сжал пальцами уголки глаз. — Ты видел, как они держатся за ручки, гуляют, целуются, в конце концов?       — Нет, но…       — Ага! Вот это «но» и не дает мне права утверждать, что они начали встречаться или что-то в этом духе, — зевнул. — Короче, Юр, все зашло слишком далеко для обычной ссоры, прекращай все это. Зарой уже топор войны и просто поговори, попробуй объясниться, наверняка Аня уже про…       — Да пошел ты, — рыкнули ему в ответ. Раздались длинные телефонные гудки, от которых сильнее разболелась голова.       — И тебе пока…       Отключившись, Отабек, хмыкнул. Свое дело он уже сделал: зародил сомнения в светловолосой башке. Сейчас этот генератор безумных идей заведется вновь, заставив хозяина действовать, а там и до мира недалеко. Откинувшись на спину, он, не моргая, смотрел в потолок.       — Ну, ты и гад, Плисецкий. Я же теперь не засну.       Юрий устало отбросил телефон на не заправленную с вечера кровать и, сильнее замотавшись в одеяло, уставился в окно. Плотный черный вакуум укутал родной город, скрывая его от разного рода неприятностей, редкие белесые огоньки, беспорядочно разбросанные тут и там, призывно сверкали.       «Романтика, одним словом, кто б ее побрал. Интересно, вдруг они и вправду о чем-то говорят?»       — Брр, Плисецкий, ты в своем уме, не? Какие, к бабушке, говорящие звезды?! Ты же не та тупоголовая бродящая девочка с пирожками под мышкой, оперный карась, как звали-то ее? Береточка, кепочка… Ай, не суть. Не о том думаю. Возвращаясь к карасям, что же имел в виду этот придурок? Все время говорит загадками и намеками — как же бесит. На него общение с Бабой так повлияло?       Юрий недовольно буравил взглядом выезжающие из двора и обратно машины. А потом, окинув освещенную площадку у подъезда, наткнулся на какого-то парня с ведром краски и трафаретом. Из праздного любопытства и потому, что все равно ничего интересного не намечалось, фигурист только сильнее прилип к окну, силясь рассмотреть, что же этот вандал так старательно вазюкает. Прошло минуты две. Наконец, увидев ярко выделяющееся на темном асфальте послание, после того как умелец разогнулся, с придирчивостью осматривая проделанную работу, Плисецкий нахмурил брови и одним движением задернул шторы да так, что чуть не вырвал с мясом петли, на которых они висели.       Размеренно тикали часы в зале. В голове играла мелодия произвольной.       — Нету любви этой вашей… — чеканя шепотом в темноту.