Есть уровень боли, за которую мало сказать «прости»

      Юрий уже около двадцати минут нервно топтался под окнами девушки, постепенно начиная вызывать подозрения у здешних бабушек по одной причине и некоторой части молодежи — по другой, хоть немного знакомой со спортивными новостями. Не желая быть растасканным на сувениры, он подготовился заранее и, применив метод конспирации великого и неподражаемого Шерлока Холмса, сменил облик. Нет, конечно, в глубокого старика он не переодевался и бороду не приделывал, иначе, благодаря чуткой половине жилого сектора, пожилыми молитвами протирал бы треники где-нибудь на заднем сидении полицейского бобика или в кабинете у капитана полиции.       — Ну, брат, с Богом, — дал себе команду фигурист и решительно направился к двери подъезда, предварительно предупредив довольного друга-казаха, что в случае скоропостижной смерти, Петька ему не достанется.       Ларионова в этот самый момент занималась не абы чем, а стандартными физическими упражнениями. Хандра хандрой, но нагрузки надо соблюдать, тем более, что со следующей недели она решила приступить к постоянным тренировкам. Все-таки это ее жизнь, ее труд, ее, в конце концов, призвание, которому она отдавала всю себя с четырех лет — и она не даст себе из-за кого бы то ни было, даже Плисецкого, загубить все свои труды, а также силы тренера и родителей.       Закончив с отжиманиями, девушка собиралась приступить к скакалке, как внезапно подал сигнал входной звонок. Анна мельком взглянула на часы — пять вечера. Было достаточно поздно для визитов родственников, а из друзей никто не предупреждал о своем приходе. Но гость есть гость, и по просьбе мамы пришлось оторваться от занятий и, перекинув полотенце через плечо, идти открывать дверь. Халатно, на автомате открыв ее, девушка осознала глубину своей ошибки. Видимо, глазок придумали не для нее.       На пороге, сгибаясь в три погибели от веса огромного плюшевого тигра, стоял виновник ее слез.       — Что ты здесь забыл? — не церемонясь, беря волю в кулак, громко задала она вопрос и оперлась о косяк, перекрывая дорогу в квартиру.       — Может, все-таки впустишь? — как-то неуверенно прозвучал голос Юрия, будто он сказал это чисто для формальности, будучи абсолютно уверенным, что такого девушка ему не позволит. — Неудобно как-то на площадке…       Анна только открыла рот, чтобы заявить о том, что греющие уши соседи ее мало интересуют, но вовремя одумалась. Все-таки спокойная жизнь ей еще пригодится. На самом деле не особо хотелось, чтобы завтра любая знакомая и незнакомая бабулька осведомила каждого жильца их небольшого дворика о разборках двух небезызвестных подающих надежды фигуристов. Небось, подтянут еще журналюг и такого понаплетут — вовек не отмоешься.       — Ладно, — сжав зубы, ответила она. — Но не дальше прихожей.       Она резко обернулась и зашла, ощутимо попав хвостом тяжелых каштановых волос парню по лицу. Вздохнув, тот направился за ней. Он уже не помнил, на что надеялся, приходя сюда. Слова, которые он так долго подбирал у себя в голове, окончательно выветрились, горло пересохло, а язык будто онемел.       Плисецкий стоял перед той, которую любил, как провинившийся щенок, которому не посчастливилось нагадить Виктору в тапок. Только вот на деле его вина была намного, намного больше.       Ларионова молча смотрела на него, хладнокровно ожидая продолжения.       — Я… Это… Ну, в общем. Прости, — наконец выдавил из себя Юрий.       Девушка выразительно приподняла бровь.       — Я тебе сейчас все объясню! На самом деле ты ни в чем не виновата. Ой, ну ты это и так знаешь, да. Это все индюк наш и его лахудра. Ты же помнишь Анохину, ту перекрашенную из группы Терентьевой, так она бывшая нашего Сторожецкого, прикинь. У них терки были… В общем, я точно не понял, но он вроде как кинул ее и она решила подгадить ему в ответ, а заодно, получается, и нам — два сапога пара, одним словом. Присылала мне анонимные сообщения и расплывчатые фото, подделанные переписки и прочие «доказательства», уличающие тебя с ним в отношениях. А я, дурак, поверил, обидел тебя зазря. Но теперь мы во всем разобрались, и я хочу начать заново. Я очень скучал, Анька, честно.       Поднимать глаза на Ларионову было страшно. Он боялся увидеть в ее глазах не злость, а отрешенность и безразличие — это бы подразумевало конец. Конец всему: отношениям, дружбе — какому-то намеку на будущее.       — Ты так просто поверил ей.       — Да, — кивнул парень.       — А меня даже слушать не захотел, — фигуристка схватила с комода сумку и наотмашь бросила ее в него. Плисецкий даже не пытался увернуться. Заслужил.       — Да, — вновь согласился.       — И сейчас смеешь приходить сюда, надеясь на прощение, когда сказал мне такое? — придавая голосу больше холодности, оттесняла его к выходу девушка, попутно кидая в светловолосого очередную вещь.       Фигурист так ничего и не успел выдавить из себя. На секунду, увидев глаза подруги, перед тем как оказаться вновь на лестничной площадке, он понял, что никуда не уйдет, пока не помирится, ведь без нее прежней жизни уже не будет: все хорошее, что было в нем, создала она своей заботой и добротой, такое и за целую жизнь не отплатить.       Захлопнув дверь и попросив обеспокоенную маму, выбежавшую на шум, никого не впускать, девушка закрылась в комнате на несколько часов. Она сквозь шторы наблюдала за тем, как Юрий сидит на качелях во дворе. Она хотела его простить, но пока не могла, ей было очень больно. Обиженная недоверием любимого человека, спортсменка пыталась подавить свои чувства.       Время спустя, пошел дождь и ее заскребло.       «Уходи, уходи, уходи… Простудишься, придурок», — шептала она, нервно постукивая пальцами по стеклу. Но он, будто назло ей, продолжал, как приклеенный, сидеть на месте и даже не старался каким-то образом укрыться от непогоды.       — Блин!       Все-таки девчачье сердце при виде насквозь промокшего, стучащего зубами Плисецкого не выдержало. Едва не споткнувшись об оставленную на пороге игрушку, выскочив на улицу прямо в тренировочном костюме и схватив парня за оледеневшую руку, она потащила его в подъезд, не желая слушать слов благодарности. Девушка пыталась убедить себя, что делала это чисто из-за гуманистических соображений.       Она только собиралась прочитать лекцию об опасности простуды и вызванных ею осложнениях и позволить переждать дождь, но Юрий увидел в подвернувшейся ситуации шанс на исправление своих ошибок. По положительному стечению обстоятельств мама Ани ушла в магазин за противопростудными средствами на всякий пожарный, и поговорить можно было свободно.       Ларионова как раз заваривала чай на кухне, когда уже переодетый в сухое Юрий возник возле нее.       — Ань, — почувствовав чужие пальцы на своей ладони, девушка резко дернулась и отскочила, во все глаза уставившись на серьезно настроенного парня.       — Не приближайся ко мне.       Но кто ее будет слушать, сжавшуюся в углу, словно загнанный зверек, с трясущимися руками и сужеными от страха зрачками. От боевого настроя не осталось и следа.       — Стой!       Глупая была попытка. Поздно осознавать.       — Я сказала: стой!       Она со всей силы ударила его по лицу, но было поздно: теплые заботливые мальчишеские руки уже опутали ее, не давая ни единой возможности на свободу.       — Пусти же! — вертелась Анна волчком в стальных тисках.       — Прости, прости… — уткнулся Юра носом в ее волосы, пряди щекотали лоб и щеки, а он никак не мог надышаться тем особенным запахом, что исходил, казалось, из самого детства. — Но я не могу отпустить, просто не могу… Не могу, — как в бреду шептал он, не позволяя ей отодвинуться и на миллиметр.       — Я сдам тебя санитарам. Позвоню прямо сейчас в дом для душевнобольных, приедут дяденьки в белых халатиках и заберут тебя, буйного, в палату к Ивану Грозному.       Смешок:       — Тогда уж в палатЫ.       Анна окончательно выдохлась, тихо сотрясаясь от бессилия, пока, наконец, сильный, надрывный плач не разрезал тишину:       — Ты хоть представляешь, как больно мне было. Жить с мыслью, что ты верил человеку, жил с ним бок о бок, играл, учился — все время был рядом и мог опереться в любой момент на его плечо, укрыться от бед в его объятиях, доверял, как самому себе, и знал, что он никогда-никогда тебя не оставит… А он, этот самый надежный, самый любимый и значимый человек, предал. Как ты предлагаешь после всего перечисленного мне жить с этой дырой в сердце, с раскромсанным доверием, как?! — она, не чувствуя ног, соскользнула на пол, он, не разжимая объятий, уселся рядом.       В полуметре валялись рассыпавшиеся пакетики заварки, чайник настойчиво бурлил, требуя, чтобы его уже заметили и выключили. Девушка роняла слезы на плечо спортсмену.       — Залечу все, что разбил, склею, спаяю — скреплю намертво, — тихо шептал ей на ухо, а у самого ладони тряслись от переизбытка чувств.       — Дурак, под-до-о-нок, — Юрий оставил оскорбления без внимания. — Только почему я люблю тебя, подонка такого. Где опять подрался-то? — редко всхлипывая, глазами указала на рассеченную бровь.       Юрий усмехнулся. Вот всегда она такая: даже когда злится — заботливая. Вслух ничего не сказал, но подумал: «Видимо, как раз потому, что душа моя без тебя совсем больная, я нуждаюсь в такой любви».       Свободной рукой он пощупал щеку и зашипел:       — Глупая, теперь синяк будет.

***

      «Как же хорошо, — думал Юрий, — что все так закончилось». Теперь он точно будет сильнее ценить тех, кто находится рядом.       Фигурист был очень благодарен и приятно удивлен тем, что мама Ани предложила ему остаться на ночь. Хотя, предложила — слишком мягко, буквально заставила. Она же мама — ей не докажешь, что ты не малолетка какой-нибудь, а вполне себе взрослый парень. Елизавета Алексеевна, наверное, была идеальным примером любящей матери, она и к нему, по сути, чужому человеку, относилась с всеобъемлющей теплотой, откармливала, интересовалась тренировками и прочим, будто была и его мамой тоже. Отца же девушки он видел из-за командировок редко, но знал, что тот не доверил бы свою дочь, кому попало, поэтому вопрос о доверии не стоял. Любил Анину семью Юрий очень и очень сильно, что тут скажешь.       — Нюр, а, Нюр, — послышался голос снизу из темноты.       — Чего тебе, Плисецкий? — сначала над парнем устрашающе нависли темные растрепанные волосы, а затем и само лицо девушки, неразличимое в темноте, но, будь уверен, абсолютно заспанное и недовольное.       — Скажи честно, тебе бы хотелось себе такого парня, как Леха?       Со стороны дивана послышался зевок.       — Ты придурок, что ли, или притворяешься. Опять огрести желаешь? — она не понимала, зачем вновь поднимать эту тему.       — Нет, ну, в самом деле. Он бы дарил тебе цветы, по воскресеньям водил в кино или кафе, учил играть на гитаре или пичкал глупыми анекдотами, говорил комплименты — Ты так скучно обо всем рассказываешь, я даже веки в открытом состоянии не в силах держать. Да кому такое понравится? — Любой — Я не любая, Юр, я числюсь в ассортименте. И, если уж речь зашла о досуге, мне хватает битв подушками, просмотра кино в шалаше из одеяла, твоего дикого смеха, когда очередной жертве капитализма выпускают кишки, и игры в крокодила по вечерам. А еще ты чудесно делаешь пародии на Дроздова и готовишь борщ.       Казалось, парень понял, что переживать не о чем, и успокоился. Но мы же знаем, так просто с учеником Фельцмана не бывает.       — Нюр, ну, Нюр, — Ларионова, не выдержав, заехала пяткой по носу парня, лежащего на полу.       — Плисецкий, твою дивизию, ты дашь мне поспать или нет? Что еще?       — Я люблю тебя.       Девушка в момент смутилась и, заставив себя сделать голос как можно проще, ответила:       — Д-дурак. Научился таким серьезным тоном говорить — просто поразительно. Спи уже, — и юркнула под одеяло.       Фигурист засыпал с улыбкой. Легко засыпать, зная, что чувства взаимны.