Есть одно "Но"

      …Когда-то в этом субсекторе, забытом всеми героями и пахарями Империума, жили совсем иные существа, нежели те, что сейчас населяют миры. Они ведали страх и смерть, и ничего более — вся их культура, насчитывающая многие тысячи лет, была построена на смерти — а так как избежать ее было нельзя, равносильно и бороться с нею, этот сумрачный народ стал ей поклоняться. Наверное, так они хотели смилостивить ту странную силу, что забирала их в то время, какое, по меркам продолжительности жизни человека, можно назвать отрочеством.       — А где они сейчас? — Люциэль взглянул в иллюминатор на ту звездную бесконечность, что привыкли называть Материумом. Было что-то успокаивающее в разговоре о вещах, что давно стали пылью времен — в эти моменты бывший капитан Ультрамаринов чувствовал себя настоящим и живым, а не таким же призраком из былых времен.       «Стены саркофага есть идея о неразрушимости, пойманная в материал, эйдос самой страшной темницы, и одновременно — ледяной холод, совсем неотличимый от обжигающего пламени. Эти стены не пропускают ни света, ни звука, ни воздуха — они не пропускают даже мысль, последнее, чем Он продолжал владеть даже тогда, когда его члены иссохли. Эта бесконечная агония удушья, длящаяся веками — наверное, единственная пытка, что может сломать самый могучий разум. Агония — и осознание вечности, ею пронизанной. Скоро иссохнут и его мысли, завянут, как некогда оглушительный крик, замерший на Его бессильных, немых устах.»       — Они… — Лорес смешно сморщила нос и стала похожа на обычное человеческое дитя, которым, впрочем, отчасти и являлась в какой-то глубине себя. — Ушли. Мне кажется, их больше нет — нигде. Даже в варпе ничего не осталось. Это неправильно, так не бывает… Люциэль подумал, что ему не стоит забывать о том, что хоть она и обладает силами, подвластным немногим, и никогда не проходила путь рождения смертного, все же молода. Бог-ребенок.       — Ты сама каждый день учишь меня тому, что нет вещей невозможных, — Астартес посадил Лорес себе на колени и легонько подул на ее чело, сбивая со лба непослушные пряди. — Значит, тут есть некоторая тайна. Секрет.       «Каждый ребенок стремится исправить мир», — думал Люц, — «А потом, неизбежно сталкиваясь с жестокой реальностью, постепенно угасает. До тех пор, пока в один день, совершенно обычный, не проснется с мыслями уже совершенно иного порядка. Такие создания называются взрослыми, и это плохо далеко не всегда — на смену импульсивным порывам приходит понимание того, что часто и кажущийся враг по-своему прав. Понимание того, что даже тогда, когда кажешься правым самому себе на все сто процентов, можешь быть просто ослеплен своими эмоциями.»       В данном случае все наоборот — жестокая реальность сталкивалась с Лорес, и неизбежно проигрывала. Это могло бы привести, возможно, к страшным последствиям, если бы у нее не было примера иного мышления, иной судьбы, нежели собственная, иного понимания блага — примера в лицах экипажа «Птицы Счастья», спешащей к Refugium II неостановимой пулей, нет, даже тяжелым артиллерийским снарядом надежды.       «Хорошо, что у нее есть мы», — сказал себе Люциэль, касаясь волос девочки, — Вместе мы, наверное, лучшее существо, которое когда-либо могло существовать. Мы дополняем друг друга.»       Но был один из членов команды, невольный участник их странствия, который из общей картины выбивался. Спасенный из казематов Терры, бывший узник не воспылал благодарностью к своим освободителям, а попытался их убить. Помещенный под замок в трюме, в полной темноте, которая, впрочем, явно была ему по сердцу, Повелитель Ночи, умудрившийся оказаться пленником даже собственных спасителей ввиду своего… деструктивного поведения, порождал много вопросов. Кто он, как его зовут? Планирует ли он когда-нибудь выходить на контакт? И как вообще с ним быть?       — Поговори с ним, — предложила Лорес. — Эска для этого слишком прямолинеен. А я просто его не понимаю. В нем слишком много тьмы, и разум блуждает впотьмах — и это состояние помрачения для него будто бы естественно. А сейчас он еще и сломан. Но ключа к его душе у меня нет — я смогла исцелить только его тело.       — Кто бы мог подумать, что в такой жилистой плоти столько силы, — пробормотал Люциэль, вспоминая первое пробуждение Легионера Восьмого. Узник превосходил десантников других формирований ростом, но проигрывал им в мускульной массе — его тело было словно бы иссушено, скелет не нес бугристой мускулатуры, как у Псов Войны или даже у многих Ультрамаринов. Скупые веревки жил туго перематывали кости, в них не заключалось ничего лишнего — а сами они были похожи на сталь. Повелитель Ночи был бы даже притягателен своеобразной аскетической красотой, если бы не был так страшен. Самым нездоровым в его облике были глаза — антрацитово-черные, абсолютно безумные и смертельно тоскливые.       Ты боишься?..       — Я поговорю с ним, — решился Люц, вставая из своего кресла и подавая мысленный приказ о расконсервации оружейного отсека. — По крайней мере, попытаюсь.       — Он попытается умереть так, чтобы ты тоже погиб, — как всегда, со своей обескураживающей честностью произнесла Лорес. — Будь настороже. Если что — ты знаешь, как меня позвать.       — Знаю, — подтвердил воин. — Но постараюсь справиться сам.

***

      Проходя мимо тренировочного зала, он еще издали услышал рев цепных топоров. Охваченный любопытством, он заглянул в проем цельнометаллической арки и увидел упражняющегося в приемах рукопашного боя библиария Пожирателя Миров. Именно его, а не Эска — погруженным в такую холодную ярость Люциэль боевого брата не видел очень давно. А когда и видел, то всегда в битве, вскользь — а в злой пляске смерти нет времени рассматривать сражающегося товарища, каждая секунда уходит на то, чтобы убивать, либо защищать себя и своих.       Активированные топоры с воем рассекали воздух, мелькая повсюду в радиусе двух метров от стремительно перемещающегося в пространстве Эска, а из-под его керамитовых сапог летели искры. Напади на него сейчас любой противник, он был бы изрублен в кровавую кашу в мгновение ока.       Псайкер сперва даже не обратил внимания на вошедшего — настолько был поглощен сражением с призраками прошлого. А когда присутствие Люциэля стало слишком очевидно, мужчина неожиданно элегантно, не прерывая движения, вернулся в нейтральную стойку, после чего опустил замолкшие цепные топоры, распространяющие горьковатые запах разгоряченного металла.       — Ты взволнован, — Эска утер нос рукой в перчатке, — Что случилось?       Это было вполне в его духе — обнаружив, что кто-то увидел его мгновенную слабость, сразу перейти в наступление — хотя бы таким вот вопросом.       — Просто я не люблю говорить с безумцами, — ответил Люциэль, проходя мимо библиария и поднимая с пристрелочной стойки болт-пистолет. — Они всегда напоминают о собственном сумасшествии, что таится в каждом из нас.       Он проверил магазин и снял оружие с предохранителя. Целиться без указателя визора шлема было слегка непривычно, но даже эта малость напомнила ему, что истинный воин не должен быть зависим ни от какого оборудования, полагаясь лишь на самого себя. К сожалению, некоторые Астартес, не чтящие этот принцип, без силовой брони много навоевать не смогли бы.       — Восьмой? — понимающе спросил Эска, отсоединяя рукавицы и разминая мозолистые кисти.       — Восьмой. Он уже давно у нас на борту, но обитает, как корабельное чудовище — сомневаюсь, чтобы с кем-то хоть раз нормально поговорил. Не хотелось бы его убивать, — Люциэль спустил крючок, и масс-реактивный болт поразил голографическую мишень, пронзив ее сердцевину насквозь и, пройдя сквозь проекцию, с грохотом вонзился в бугристую поверхность стены. — Я хочу ему помочь. Если это вообще возможно.       — Мы можем высадить его в любой момент, — слегка недоуменно возразил Эска, встав рядом с Ультрамарином и взяв болтер. Люциэль высадил всю обойму в центр мишени, где расцвела обугленная имитация ущерба, и положил дымящийся пистолет обратно, после чего он ответил другу, прежде чем тот сам начал стрельбу:       — Предоставить Восьмого собственной судьбе в данный момент, в таком состоянии — равносильно его убийству. И боюсь, пострадать может не только он.       — Он слаб, — Эска разразился длинной, но точной очередью — болты поразили все мишени по абсолютно ровной горизонтальной линии, словно по ним прошлось лезвие косы.       — Пребывая в таком состоянии, как он, я справился с этим неудобством куда быстрее.       — Сила в нем есть, — возразил Люц, скрестив руки на груди. — И воля. Полностью сломленный человек не способен на то, чем занимается сейчас Повелитель Ночи — а он скрывается, выжидает. Хочет убить всех нас.       — Таким же был его Примарх. Наши… павшие Отцы, — Эска на мгновение скривился, как от зубной боли, — Были очень похожи.       Фраза явно далась ему не легко, и Люц отметил, что он говорит о своем Примархе так, будто тот уже мертв.       — Похожи?       — Оба были изуродованы своей судьбой, но хотели стать незаменимыми воинами Императора. А теперь их места займут другие.       Люц положил руку ему на плечо, прикрытое массивным белым наплечником:       — Я скорблю вместе с тобой по нашим братьям. То, что случилось — несомненно, ужасно, но оно случилось. И мы — не просто тысячи теней за спинами героев, свернувших не туда, или погибших. Мы, легионеры, в той же мере поддерживали Примархов также, как они — нас. Но их путь — это их путь. Мой путь и твой — иной. Мы сможем принести больше пользы, посвящая себя не скорби, а действию. У нас есть общее дело, оно ничуть не хуже прежнего.       — Верно, — уже не так мрачно согласился с ним Эска. — Однако, какие же мы с тобой еретики…       На этой шутке, которая, впрочем, была недалека от действительности, они и расстались — Люц ушел в сторону спуска в трюм.       В самом деле, что же отличало их от ренегатов, которые сейчас особенно массово, с учетом прошедших событий, бороздили космос, как и они? Где кончались благие поступки, и начиналась убежденность в собственной правоте?       В сердце. Оно говорило, что их курс — верен.       А Хорус, архипредатель, как и вовсе сейчас молвили, сомневался до последнего. О чем шептало его сердце?..