Есть одно "Но"

      Когда он хотел открыть гермоворота, ведущие в западную часть грузовых отсеков, отданных во власть узника, свет в коридоре замигал и погас. Системы корабля были совершенно исправны и во многом контролировались Лорес, так что-то, что произошло, являлось нонсенсом. Однако, если это каким-то образом сделал Восьмой, то трюк вышел очень дешевым. Но, несмотря на это, тень дурного предчувствия своим крылом Люца все же задела.       Оказавшись внутри, Ультрамарин зажег фонари на своей броне и затворил двери с биометрическим замком — чтобы безумный Легионер не провел его каким-то образом, оказавшись снаружи, в то время как Люц был бы еще внутри.       Он поразился, насколько некогда уютный и деловитый склад преобразился за то время, пока здесь обитал Восьмой — всюду царила кромешная тьма, все было разодрано, сломано, осквернено. Люц провел пальцами в силовой перчатке по длинным рваным краям порванного металла стены — нечеловеческие когти оставили длинные раны на обшивке.       Когда он пригляделся, то увидел, что в очень многих местах поверхность была испещрена какими-то символами, складывающимися в непонятные слова. Он мог предположить, как звучал этот неизвестный ему язык, прибегнув к заложенным еще при обучении лингвистическим знаниям, и, насколько мог судить, язык этот оказался весьма поэтичным, но смысла написанного понять он не мог.       Слова вились по металлу стен, скручивались в спирали, повторялись по много раз — автор явно был безумен. Сколько времени он потратил, чтобы нанести свою тревожную мысль на столь многие поверхности? Что еще он сделал здесь, находясь в заточении? Зачем?       Что-то прозвенело вдали и затихло эхом, и Люц резко выдохнул, поведя стволом болтера перед собой. Его дыхание повисло в воздухе морозным облачком — Восьмой каким-то образом добрался до систем кондиционирования и отрегулировал их до поддержания постоянного неуютного холода.       Еще один трюк Повелителя Ночи — он ясно дал понять, что он здесь и следит за ним. Ауспекс молчал — по его показаниям, в трюме вообще, кроме Люца, никого не было.       Влекомый любопытством, Ультрамарин, стараясь ступать тише скорее из чувства такта, чем из реальных соображений безопасности — мятежный Астартес не мог не знать, где он находится, прошел между сваленными в кучу ящиками и баллонами, когда-то лежавших ровными штабелями. То, что он обнаружил, привело его в некоторый шок: в полу зияла огромная дыра, из которой торчала неисправная, еще искрящаяся проводка и укрепляющая арматура. Он осветил ее фонариком, и понял, что она на самом деле неглубока — Астартес то ли не смог довести задуманное до конца, то ли решил заняться чем-то другим. Конечно, разгерметизация отсека не погубила бы корабль, но Восьмого они бы точно больше никогда не увидели.       На неповрежденном полу темнели застывшие пятна крови — в своей странной работе узник себя нисколько не щадил.       Переведя луч фонаря на потолок, озаренный внезапной догадкой, он обнаружил, что там тоже все разворочено — и судя по всему, Повелитель Ночи добрался до вентиляционных систем. Все это время они его недооценивали. Конечно, шахты, как и выходы из западного крыла трюма, были прочно перекрыты так, чтобы не мешать воздуху, а преграждать путь более материальным объектам, но Люц уже начал сомневаться в том, что это его остановит. Или что это его остановило до этого.       «Нужно будет сообщить Долорес», — подумал он.       — Выходи, брат! — потребовал бывший капитан, но ответом ему служила только тишина, в которой потрескивали разорванные провода. Тогда он поступил по-другому — демонстративно направился обратно к выходу, громко грохоча керамитовыми ботинками. Люц был уверен, что десантник хочет с ним встретиться — хотя бы затем, чтобы убить, и уход Ультрамарина обратно в обитаемую часть корабля в его планы не должен был входить. Как выяснилось, он был абсолютно прав — но даже несмотря на это, воин оказался не готов к тому, что произошло дальше.       Потолок прямо над его головой внезапно со скрежетом разверзся, и неясная тень с рычанием сшибла его с ног. Люц машинально дал очередь от бедра, которая наверняка должна была ранить нападающего, но тот каким-то неясным образом уклонился от выстрелов и так же молниеносно исчез, скрывшись среди ящиков и странных агрегатов, покрытых толстой пылью.       Ультрамарин рывком поднялся на ноги еще тогда, когда звенело эхо последнего выстрела, и снова попятился в сторону выхода, целясь то в потолок, то в темноту между рядами хлама. Теперь он уже двигался бесшумно, как только может двигаться космодесантник. Острейшие когти, блеснувшие в свете фонарей почти у горла, до сих пор стояли перед его глазами. И враг был… в доспехе.       Однако шлем, пристегнутый, как и боеприпасы, к поясу, сейчас он надевать не стал — было очень важно, чтобы в разговоре, надежда на который, впрочем, таяла с каждой минутой, у них установился прямой зрительный контакт.       — Как твое имя?       Слова увязли в тишине, и его снова проигнорировали. А может, Восьмой уже не в состоянии понимать человеческую речь?       — Меня зовут Люциэль Стакрерос, раньше я был капитаном Ультрамаринов, пока меня не убили Несущие Слово, — невозмутимо продолжил воин, оставаясь в безопасной удаленности от выхода. — Если ты младше по званию, относись с уважением, как и подобает Астартес — назови себя.       Что-то затрещало позади него. Обернувшись, он увидел, как гаснет перегоревший биометрический замок, и вот это, должен был признать Люциэль, был эффектный трюк. По крайней мере, Восьмому все-таки удалось заставить Легионера Тринадцатого почувствовать себя неуютно. Но Ультрамарин четко понимал — здесь нельзя показывать слабину, иначе ситуация в разы осложнится. Все было не так уж плохо — узник даже не ринулся в самоубийственную атаку, как предупреждала Лорес, Ночной все еще чего-то ждал: возможно, каких-то слов. Хотя кто сейчас был чьим узником?..       — Ты уже два раза пытался убить меня, хотя ни я, ни мои товарищи ничего тебе не сделали, — произнес Люциэль в пустоту, — Это неправильно.       На мгновение он почувствовал себя глупо — будто бы и вправду разговаривал сам с собой, и не было здесь никого, кроме теней. Обычно присутствие врага было весьма ощутимо, особенно для обостренных чувств Астартес, сейчас же его окружало безмолвие — органы восприятия предательски молчали, как и бесполезный ауспекс.       Но тут во мраке внезапно зазвучали слова, полные яда и змеиного шипения, будто бы кислотой прожигающие тишину, медленные и презрительные:       — Я был капитаном Когтя терминаторов, тебе ли мне указывать, собака, укравшая мою смерть?..       Люц снова осветил пространство, доступное для обзора, подствольным фонарем, но, как и ожидал, никого не увидел, равно как и не смог определить направление, откуда прозвучал голос. Казалось, он шел сразу со всех направлений, холодный и мертвый, как сброшенные деревом по осени листья или же сухой мумифицированный прах.       Теперь стало понятно, почему он оказался настолько опасен. Даже такие безумные создания, как воины Восьмого Легиона, не могли доверить командование ветеранами, носящими тактическую броню дредноута, неумехе.       — Мою смерть тоже украли, — неожиданно для себя самого ответил Люциэль, — Я умер в бою, но меня вернули сюда.       Снова воцарилась пауза, в которой теперь можно было различить странный, едва различимый звук — будто бы ритмичное постукивание? Он поудобнее перехватил болтер, готовый вести быструю стрельбу в движении, если понадобится. Подумать только, но когда-то мысль прийти сюда без брони и даже без огнестрельного оружия посещала его голову.       — Ты отомстил? — невидимый Повелитель Ночи снова выплюнул свои слова, как едкую кислоту, но сейчас Люциэлю показалось, что он уловил нотки интереса к беседе — в то время как первая фраза спасенного безумца была полна ненависти и оскорбительных интонаций.       Постукивание прекратилось.       — Зачем? — Ультрамарин непринужденно оперся о стену, даже слегка опустив ствол болтера — но только слегка. — Оказалось, что это часть моей судьбы, а не насилие над ней. А зачем сетовать на судьбу? Это бессмысленно.       — Я должен был умереть, я видел это, — на сей раз Восьмой ответил почти сразу, продолжая упрямо гнуть свою линию, о которой ему рассказывала Лорес. Но он был явно смущен его словами. Они заставили его задуматься, наверняка.       — То, что ты видел, уже свершилось, но оно не было финалом, хотя ты расценил увиденное именно так, — Люциэль рискнул и опустил ствол еще ниже, надеясь подманить собеседника ближе. — Что еще ты видел? Как предал Хорус?..       — И он предал! — гулко рыкнул Повелитель Ночи. Неужели голос раздался чуть ближе, чем раньше?       — А еще ты видел, как он обратил Империум в хаос. Как галактика горела… И сгорела до конца, — чуть улыбнулся Стакрерос.       Пауза, снова едва различимые шорохи, быстро умолкнувшие.       — Это могло произойти с той же вероятностью, как и нынешний исход войны, — проворчал десантник, видимо, понимая, насколько слабо его оправдание. Неужели получится его убедить?       — Но не произошло, — завершил капитан. Да, Люциэль снова чувствовал себя капитаном, которым назвался — полным амбиций капитаном славных воинов Робаута Жиллимана, а с ним беседовал могущественный противник.       Дерзить было неожиданно приятно, но он чувствовал, что если даже слегка переборщит, то хрупкое терпение Повелителя Ночи окончательно лопнет, и тогда… Тогда придется его убить, но он пришел не за этим.       Пока темный собеседник молчал, воин снова заговорил:       — Каков твой план? Вернешься к своим? Или у тебя есть свой путь?       — Это мое дело, — слова явно разозлили Повелителя Ночи. — Я и так ответил на многие твои вопросы. А теперь ответь на мои. Какой ты к варпу капитан Ультрамаринов, если на тебе ни одного отличительного знака Легиона? Где регалии Примарха и звания? Почему твоя броня черна, как доспехи Лунных Щенков? И почему я должен тебе верить, lerril?       — Когда я говорил, что умер, я не шутил, — Люциэль понял, что его оскорбили, но не стал на это реагировать. — Люциэль Стакрерос умер на Калте, был распят на титане Несущих Слово. Для всех, и Легиона в том числе, меня больше нет. Цвета Ультрамаринов остались в прошлом, как и то, кем когда-то я был. Ты хочешь узнать, почему доспехи мои черны?       Он выдержал паузу, а темнота внимательно слушала, беззастенчиво разглядывала его с ног до головы — хищно и с интересом.       — Мы были во многих местах галактики, и часто — на острие атаки. Мы никогда не задумывались об этом, но… Именно скорбь по тому миру, что был когда-то, но так и не сбылся до конца, должно быть, ведет нас. Скорбь и желание спасти хоть что-то, вытащить из безумного огня, который разжег архипредатель. Иногда получается… и.       И… беззвучная атака.       Есть одно «Но». Это «Но» есть почти всегда, но сейчас оно существенно и основопологающе.       «Я не хочу его ранить. Мне нельзя его ранить» — эта мысль зациклена и пожирает собственный хвост. Люциэль мечник, но сейчас у него нет меча. Есть болтер — весьма неуклюжая штука в вопросах фехтования и па      рирования ударов.       «Что я делаю? Что я, ко всем демонам, делаю?»       Он подпустил ночника слишком близко, и тот лёгким росчерком когтей перерезал систему подачи энергии шлема. Следующий удар погасил прожектор доспеха. Тьма, полная ножей. Должно быть, так…       — Я разрежу тебя на тысячи лоскутов. Тебя. И всех на этом корабле. Я убью всё, что ты так любишь. Твой маленький уютный мир. Предатель.       Люциэль взвывает, когда коготь пробивает сочленение доспеха под кирасой и рассекает целый клубок нервных окончаний в рёбрах. Это избиение. Темнота, полная ножей. О, ирония — темнота, которая ранит первобытную ночь. Кусок древнего хаоса.       Люциэль усмехается этой мысли, пока следующий удар не вынуждает его снова закричать и упасть на колени — перерезаны сухожилия колена правой ноги, и ему уже очень больно.

***

      Ночник не глуп, вовсе нет, и он уверен, что ему не убить никого из тех, кто действительно важен на этом корабле, но он желает погибнуть в бою. Этот проклятый предатель… Кто он? Отступник?.. На корабле ксеноведьма и этот ребёнок. Странный. Очень страшный ребёнок.       Он знает, что такое страх. «Да кто они такие?.. Все они?! Почему? Почему?! Почему всё так?!»       Капитан Когтя не замечает, как из состояния контроля и полностью отвечающего за свои действия ночного убийцы и палача он сползает в гневную истерику. Люциэль понимает, что ему угрожает опасность, только когда Ночник пробивает его основное сердце. Это уже слишком. Он, конечно, считает себя бессмертным, да и цель оправдывает средства… Но боль непереносима.

***

— Стой! — кашляет кровью Люциэль, блокируя удар когтей болтером. Но его палач этого не слышит.       «СТОЙ», — произносит он совсем другое слово. Слово, что суть и звук, и явление.       «СВЕТ», — произносит Люциэль, и отсек заливается светом. Пойманный в движении Ночник щурится от вспыхнувшего огня, чей источник везде и нигде. Молочным сиянием сверкает воздух, искореженная техника, кровь на палубе и глаза существа, назвавшего себя Ультрамарином.       «Прости. Я понял».       Тот, кто назвался ультрамарином, закашливается, и его рвёт кровью и желчью. Он шипит и ругается, отплёвываясь, и вытирает рот тыльной стороной перчатки.       «Прости. Я приду завтра. Я понял свою ошибку.»       И он неуклюже встаёт, опираясь на болтер, делает шаг.       Произносит «НЕТ», отменяя свет и неподвижность, поймавшую Повелителя Ночи. И шагает вновь. Второй шаг, впрочем, заканчивается в огромном зале управления кораблём.

***

      — Поиграл? — девочка лет десяти-одиннадцати с рыжеватыми кудряшками и огромными зелёными глазами зло морщит нос.       — Я, — Он шумно выдыхает и закашливается, кашель переходит в рвоту, долгую и мучительную, вынуждая его встать на колени, — Я. У меня пробит желудок. Прости, пожалуйста.       — Нужно всегда себя калечить, да? — она вытирает его рот рукавом своей красной рубашки, — Оставить бы тебя так на пару дней, что б помучался. В следующий раз будешь думать.       — Нет. Лорес. Думать я не буду, мне просто будет больно. Очень больно. Спасибо, милая, — цвет лица перестал быть серым, вернувшись к нормальной для него бледности.       — В следующий раз сам будешь себя латать. Ты это вполне можешь.       — Лорес… Это будет долго. Ты исправишь мой доспех? — он отстёгивает перчатку и гладит её по волосам узкой бледной ладонью. Маленькое божество улыбается.       — Нет. Пусть стоит в твоей каюте и напоминает. Что, если меня не будет рядом?       — …То я справлюсь. Но ты всегда рядом. Ничего со мной не случится.       Этот привычный спор прерывает Эска.       — Порезал? — беловолосый гигант с интересом рассматривает разрезы в сочленениях доспеха Люциэля, — Лорес…       Он укоризненно смотрит на неё. — Зачем ты дала этому Ночнику доспех? — Мне думалось, он поймёт. — она недовольно дёргает ртом, жестом то ли унаследованным, то ли заимствованным у Люциэля. — Милая. Он расстроен и нестабилен. И очень опасен. — Эска вонзает палец в дыру под кирасой Люциэля. — В темноте?       Он заинтересованно смотрит на Люциэля, ребра которого снова пронзила боль, не давая вздохнуть.       — Идеальная работа и знание анатомии. Прости, брат, но иначе никак не понять. Такое точное попадание в нервный узел…       — Боюсь… — Люциэль перехватывает руку Эски, которая уже нацелена на следующий разрез и гневно прищуривается. -…Что если завтра не найду к нему отмычку, мне придётся его убить. Он опасен. Не для нас. Для смертных на борту.       — Я никогда не спрашивал… — Эска прикрывает глаза. — Меня ты тоже собирался убить?       — Тебя? — Люциэль удивлённо хлопает длинными ресницами. — Я даже не думал об этом. Я тебе обязан, и… Нет. Никогда. Но он опасен.       — Я тоже был опасен, — Эска изворачивается и ударяет указательным пальцем под наплечник, — Ты будешь потом всю вечность жалеть.       — …Что подобрал тебя? Уже. Раскаиваюсь, — Люциэль ударяет ногой, подсекая противника, и одновременно толкает того в плечо. Эска успевает перехватить руку и использует свою массу, чтобы лишить противника равновесия. Сложность для библиария в том, что Эска без доспеха, и Люциэль, который без брони весит почти вдвое меньше Эски, остаётся неподвижно стоять и торжествующе улыбаться, рывком стряхивая руку друга и помогая тому упасть. Всего на мгновение пятая точка и рука Эски касаются палубы, затем тот вскакивает.       — Ты безопасен, — Люциэль улыбается во все зубы. Долорес любит их шуточные бои, не приносящие ничего, кроме гематом и хорошего настроения.       Он продолжил уже более серьезным тоном.       — Я постараюсь. Но… Как объяснить существу, мир которого соткан из насилия и боли, что есть что-то ещё? Как? Даже мне было сложно. А я уверен, что знаю и знал, что такое дружба, помощь и… — тут Эска сильно толкает его под колено, так, что даже доспех не справляется с динамической нагрузкой, и Люциэль вынужден сделать прыжок вперёд, чтобы не упасть.       — И знал, что такое предательство. Смертельное предательство тех, кому веришь. Подумай над этим, — Беловолосый кладёт огромную розовою ладонь на чёрный исцарапанный наплечник, — Ты не простишь себе, если его убьёшь. У тебя болезненное желание сделать этот мир лучше.       Он кивает на Долорес.       — Даже не спорь. Не справишься, я покопаюсь у него в мозгах. Насилие? Да. Но что нам остаётся?       — Он псайкер. Довольно сильный. Ты можешь его искалечить. Пошли, я обещал тренировку провести. Поможешь мне? Лорес, ты с нами? — она кивает Стакреросу. — Люц, ну… Как сказать тебе. Просто, когда ты был, ну-у-у, — ребёнок запинается, не желая касаться болезненной темы, — ТАМ. Даже тогда у тебя что-то было. У тебя всегда было что-то, что тебя держало, то, во что ты верил. И у тебя, Эска. Ты верил и веришь по сей день в какую-то истину — довольно всеобъемлющее понятие, которое ничто не сможет разрушить. Эта твоя вера как бесконечный свет. А у него… У него был только его Легион. Не вера в справедливость, нет. У него были его «когти» во всех смыслах, поэтому и… оставила доспех. Мне казалось, что ему станет лучше.       — Ему, может, и стало, а вот мне… — Люциэль не успевает остановить иронию, и Долорес закусывает губу. — Прости. Ты всё правильно сделала. Мне просто не нравится, когда меня убивают.