Свет и тьма: книга света

      Чем бы оно ни было, оно мгновенно просочилось сквозь одежду, рывком содрало кожу и жадно впилось в мышцы, проглатывая их кусками и стремительно подбираясь к костям. Кости оно уже перемалывать не стало, они просто осыпались трухой, оголяя костный мозг — самое нежное, самое вкусное, самое чувствительное. Тогда боль взорвалась с новой силой, заплясала кровавыми пятнами перед провалами глаз и когтистыми лапами утянула за собой в непроглядную темноту.       Но даже там Наруто кричать не перестала. Крик уже не застревал кровавой пеной в прожжённом горле, а прорывался наружу и звенел в ушах, разлетался по окружающей черноте и утопал где-то бесконечно далеко. Её корчило и крутило, потому что невыносимая боль засела глубоко в костях и продолжала её мучить — не разжимала тиски своих острых зубов-жерновов.       Наруто и не заметила, когда крик сменился рыданиями, когда она перестала вертеться и замерла в позе эмбриона, сжавшись до предела. Боль отступила, исчезла и забрала с собой все другие ощущения: от слёз не было мокро, от забивающихся в нос и глаза волос — щекотно, а плечо, на котором она пролежала всё это время, больше не саднило… не было вообще ничего. Но унять рыдания не выходило. Они рвались наружу с истеричными всхлипами.       Наруто никогда ещё так не плакала, даже когда подумала, что папа умер, когда узнала, что аники больше нет, когда умер Сару, когда она осознала себя убийцей… ничто не ввергало её в такой ужас, как запоздалое осознание собственной смерти. Смерти, которая почему-то так и не пришла. Мёртвые ведь не могут плакать?.. Не могут же, не должны… А ещё её душило чувство стыда, назойливое и размытое.       Наруто не верила, что боль, которая вгрызлась в её тело стальной хваткой, длилась всего-то мгновение… не верила, что её породил всего лишь огонь… что это сотворила она сама своими руками, рукой… Это точно было какое-то чудище. И оно с садистским удовольствием, медленно-молниеносно раздирало её на части. Оно впилось клыками ей в глаза, отчего они лопнули и вытекли. Оно проехалось когтями ей по лицу, раздирая щеки до дыр, оголяя челюсть и вскрывая череп. Оно пропороло ей живот и с гадким чавканьем проглотило все внутренности… Кажется, в том свитке они заточили не огонь техники Шуншина, а едкую злобную чакру биджуу — она-то и вырвалась, разломав кривую вязь печати. Она-то и мучила Наруто так долго и жестоко.       В памяти назойливо всплывало усталое недовольное лицо папы, отрешённый жестковатый тон голоса с привкусом разочарования. И этот голос спрашивал её, ради чего она это устроила? Чтобы доказать кому-то, что она и левой рукой печать нарисовать способна? Всего лишь? Зачем она продолжала её выводить, если видела, как косит вязь, как она расползается и перекрывает себя же? Зачем, зачем, зачем если Наруто объясняли не раз и не два, что такие грубые ошибки в печатях делают их непредсказуемыми, неуправляемыми? Почему она не слушала Шуншина, когда он снова и снова предлагал аннулировать свиток? А Наруто терялась, глотала слёзы и не находила вразумительных ответов на вопросы папули. Тянулась к нему в попытках извиниться, пообещать больше так не делать, а он каждый раз отступал, не позволяя приблизиться. И продолжал. Продолжал засыпать Наруто вопросами, от которых ей становилось тошно и хотелось провалиться сквозь землю. Чтобы чернота под ней перестала быть гладкой и твёрдой, чтобы затянула Наруто вглубь и позволила там спрятаться от распаляющейся вины.       Голос папы перебил другой — мамин, громкий, гневный. Наруто жмурилась, но четко видела перед собой рассерженное лицо мамули. Чувствовала эфемерное присутствие её давяще-разъярённой чакры. И слышала, как она причитала, что Наруто обещала ей аннулировать свитки, вязь которых испорчена, что Наруто обещала ей не устраивать эксперименты без её ведома… Мамуля твердила, что Наруто надо было хоть немного задуматься, чем это всё может обернуться, что это всё была бессмысленная гордыня, что надо думать, прежде чем делать, что нельзя так глупо вестись на провокации, что надо слушать здравые мысли, а не упираться из принципа, что… что… что… А Наруто снова только и могла глотать слёзы. Ей было неимоверно обидно от того, насколько справедливы все эти обвинения, и бесконечно стыдно, что навсегда подорвала доверие близких.       И, казалось, всё стихло. Призраки расстроенных родителей исчезли. Но им на смену пришёл новый ровным тоном, указавший на ошибку Наруто:       «Беспечность».       Всего одно слово — всё равно что удар наотмашь.       «Беспечность».       Единственное слово, которым так часто её попрекал Итачи.       «Беспечность».       Слово — её личный синоним безрассудства, нетерпения, гордыни… и поражения.       «Беспечность».       Слово…       Она вскочила на ноги, вцепилась в футболку и согнулась от крика:       — Хватит!       Это она не могла слушать покорно, обливаясь слезами и утопая в чувстве вины. Это было выше её сил. Не потому, что перед Итачи ей было более стыдно — совсем нет, стыд перед родителями был во много раз сильнее. Но потому, что именно слова Итачи попадали точно в цель, и давали Наруто понять, где именно она напортачила. Было чересчур горько это признавать.       — Хватит, пожалуйста, хватит, — она упёрлась ладонями в колени, глядя в гладкую густую черноту.       «Беспечность», — но этот Итачи, засевший в её голове, щадить её не собирался.       — Знаю! Прекрати, `ттебайо! Я знаю!       «Беспечность», — печальный Итачи, сам расстроенный наивной ошибкой подруги.       Он тоскливо смотрел на неё из-под густых ресниц и, кажется, не мог простить Наруто то, что больше никогда не увидит её беспечную улыбку. Родители горевали, сокрушались, что ничем не смогли помочь, но почему-то винили себя — не её. Итачи же обвинял и в самом деле виновного, потому что если бы Наруто не поддалась…       «Беспечность».       …ничего бы не произошло.

***

      Шисуи чертыхнулся и рухнул на… пол?.. Где бы он ни был, тут не было ничего. Он никогда не думал, что смерть выглядит так — вечность во тьме и одиночестве. Или это его наказание? Скольких он успел убить в свои годы? Сколько раз поступил неправильно? Сколько раз причинил боль близким? Если уж на то пошло, одной только ответственности за смерть Рио хватило бы… на что? На приговор? К чему? Шисуи не знал, но был уверен, что смерть друга — самый тяжёлый груз на его душе.       Шисуи нередко задумывался о смерти. Впрочем, ничего удивительного. Для того, кто раз за разом с нею встречается, танцует, борется, уклоняется от неё, прячется, сбегает — и так по кругу, странно было бы не задуматься. Её присутствие в жизни становится слишком привычным. Соскочить мыслями на тему смерти для шиноби со значительным опытом в поле — всё равно задуматься о неоплаченных коммунальных счетах. Неприятно и неизбежно.       Шисуи всё пытался уложить в голове мысль, что это конец, но она отторгалась, не приживалась и таяла в ощущении себя почти живым… Почти. Шисуи комкал ткань футболки и не чувствовал её шершавость, ерошил волосы, дёргал за них и не испытывал дискомфорт, даже язык прикусил, но ни боль, ни вкус крови себя не проявили. Но он дышал, сглатывал сухим горлом вязкую слюну, смаргивал непрошенные слёзы и не чувствовал, что всё закончилось.       Разве жизнь может закончиться так резко и глупо?       — Наруто… дура, — он выдохнул сквозь сжатые от раздражения зубы. Шисуи был зол на неё. И на себя, что не наплевал на её возмущения и не спалил к чертям проклятый свиток. А теперь они даже червей не покормят. Шисуи передернуло. Пожалуй, его не печалило, что его труп не пойдёт на корм и удобрение.       Он снова окинул взглядом разверзшуюся вокруг черноту. Что дальше? Шисуи просто не верил, что ему действительно грозит вечность в одиночестве. Он резко осознал, что даже представить себе не может, насколько это долго — вечность. Это непросто «очень долго» или «невыносимо долго»… это даже связать с понятием «долго» нельзя. «Вечность» — это что-то настолько необъятное, что Шисуи даже не мог представить себе масштабы этой необъятности. Как чернота вокруг. Она ведь, наверное, была бесконечной… но Шисуи не хватало фантазии раздвинуть в своем воображении границы этой черноты так далеко. Даже неограниченная ничем чернота вокруг казалась ему конечной.       Получается, рано или поздно он просто сойдёт с ума? Перестанет себя осознавать? Забудет всё то, что знал? Вечность в одиночестве ведь не может закончиться как-либо иначе. Ни один человек этого не вынесет… Значит, так наступает забвение? Человек теряет себя в бесконечности и растворяется в ней? Может, всё, что его окружает, — это то же порочные души, которых когда-то приговорили к забвению? Может, когда-то всё вокруг было слепяще-белым? И самый первый осужденный так же, как и Шисуи, потерянно озирался в этой бесконечной белизне, пока не потерял себя, не растворился в ней и не очернил её своей прокаженной душонкой? А потом сюда попал ещё один… и ещё… и ещё… и так, пока всё вокруг не стало непроглядно-чёрным. Интересно, станет ли эта темнота чернее, когда к ней присоединится Шисуи?..       С его губ сорвался всхлип. От того, каким ему представился его конец, было тошно. Так жалко, никчемно, нелепо и страшно. Его учили, что все продолжают свой путь после смерти, что смерть — не конец, а лишь переход из мира людей в мир Ками, что можно остаться в этом мире душ и покровительствовать своим потомкам или отправиться обратно в мир людей, переродиться, постараться в новой жизни быть лучше. Но, кажется, Шисуи не заслужил того, чтобы его путь продолжался, слишком запятнал душу и теперь её не отмыть — остаётся только иссушить, растворить, обезличить…       За первым всхлипом последовал следующий. Когда только попал сюда, Шисуи давил в себе желание расплакаться — упрямая надежда напоминала, что шиноби не плачут, будто был смысл об этом помнить, будто следование правилам ещё что-то значило. Сейчас до Шисуи стало доходить, что ничего это больше не значило, что если хочется рыдать, то можно. Никто не увидит, никто не осудит. Всё, что нужно, уже замечено — приговор вынесен.       И всё равно привычка давила на горло, удерживала всхлипы внутри и отчаянно мешала им прорываться наружу. Пока что Шисуи ещё оставался собой — шиноби, которому устав предписывал сдерживать эмоции. Шисуи вздрогнул от осознания, как быстро человек может растерять всё то, что его определяет, если оставить его наедине с собой.       — Это так абсурдно.       Он уставился на свои колени, положил руки ладонями вверх. Так странно было их видеть. Вокруг стояла такая темень, будто он ослеп, но самого себя он видел четко и ярко, будто в свете дня. По рукам проскользила тень — он развернулся и ударил вперёд мысли, но рука застряла в чужой крепкой хватке.       — Что абсурдно, Шисуи-кун? — на Шисуи внимательно и снисходительно смотрел молодой мужчина, удивительно похожий на…       — О… отец?       Мужчина усмехнулся:       — Прадед скорее.       Шисуи обомлело приоткрыл рот и не издал ни звука. Перед ним сидел Учиха Кагами, и это значило две вещи: Шисуи точно мёртв и его не ждёт забвение в одиночестве. По крайней мере — не сейчас.

***

      Когда Хашираму выдернуло из Джоодо и он провалился в перепутье, где стыковались мир людей и мир Ками, он с грустью подумал, что пришло время его внучки — Цунаде. Но куда сильнее был стыд от мысли, что он умудрился проворонить её смерть. Наверное, Тобирама был отчасти прав, когда чихвостил его за азартные игры… но, с другой стороны, а чем ещё заниматься в посмертии? В прошлый раз его сюда выдернуло, когда безвременно ушёл его внук Наваки… с тех пор лет двенадцать прошло… а то и больше. Хаширама порой терялся во времени и событиях, которые произошли после его ухода. Жизнь мира людей, которые никак не могли уняться и всё продолжали воевать, была зрелищем весьма удручающим. Азартные игры явно были лучше и увлекательнее.       Помочь погибшему смириться, переждать с ним, когда душа очиститься от осквернения смертью и сопроводить его в Джоодо — это задача духа рода. У его рода было много ду́хов, но обязанности «встречающего» свалили на Хашираму, стоило ему помереть. Впрочем, он не сопротивлялся. Встреча с отцом здесь, пожалуй, худшее, что было в его смерти. Очередной круг споров, достоин ли Мадара доверия, когда того Мадары и в живых-то не было уже несколько лет как, оказался чертовски изматывающим и бестолковым.       Вид маленькой девочки, никакого отношения к его роду не имеющей, сбил Хашираму с толку. Маленькая… светленькая. Неужели он умудрился пропустить за играми рождение и смерть своей правнучки? Почему Тобирама его не пихнул?! Не сообщил?! Он же неустанно наблюдал за миром живых! Хотя Тобирама мог из вредности промолчать. Но отец… младшие братья… сын с его женой, в конце концов! Они же родители Цунаде! Неужели Тобирама их всех молчать подговорил, интриган чёртов… а ещё об Учиха умудрялся едкие комментарии отпускать.       Девочка вздрогнула и всхлипнула. К смерти эта кроха явно не была готова…       «Как тебя угораздило-то? Неужели опять таких малышей на войну отправляют?..»       Хаширама плавно приблизился, но незамеченным не остался — девочка сенсор. Она прекратила плакать, грубовато утёрла лицо рукавом, вытаращила на Хашираму свои голубые глазищи и шумно шмыгнула. Он присел на колено, чтобы не смотреть с высока, на что девочка резко вскочила, закричав, будто от испуга. Хаширама аж отшатнулся от неожиданности. Но не успел он объяснить девочке, что он ей друг, как она снова смолкла, прыжком приблизилась, ткнула его пальцем в грудь и убеждённо заявила:       — Да ты ж Шодай, `ттебайо! — но таращиться продолжала так, словно сама не верила.       Хаширама громогласно рассмеялся. Такого поворота он точно не ожидал, когда обнаружил едва погибшего неизвестного ребёнка. Вблизи он отчётливо ощущал, что чакра девочки не была производной от чакры Цунаде — девочка ему не правнучка. Почему его затащило на перепутье именно к этому ребёнку, он не представлял, но сожалений по этому поводу не испытывал.

***

      Кагами смотрел на оторопевшего правнука и сам терялся. Шисуи, который, казалось, давным-давно повзрослел сейчас выглядел совсем малышом — нескладным мальчишкой, который очень хочет жить и не может поверить в собственную нелепую смерть. Кагами отпустил его руку, и тут же увидел тень страха, пробежавшую по лицу Шисуи: он очень боялся снова остаться здесь в одиночестве. Кагами пригладил его непослушные лохмы и уселся рядом, явно обозначая, что не исчезнет и не оставит его одного.       — И всё-таки… что абсурдно, Шисуи-кун? — Кагами надеялся сначала разговорить его, а уже потом пытаться помочь: пусть Шисуи легко сходился с людьми, но сам позволял себе по-настоящему раскрыться перед очень немногими.       Губы Шисуи шевельнулись, будто он не был уверен, что говорить и говорить ли вообще.       — Я… я подумал, Кагами-сан, как это абсурдно, что человек теряет себя, только оставшись один на один с собой.       Он нервно смял край своей футболки и, прежде чем Кагами дал оценку его суждению, выпалил вопрос:       — В какой-то момент вы уйдёте и я останусь здесь один? — Шисуи смотрел прямо и тревожно, но с какой-то жуткой покорностью перед своей участью… участью, к которой сам же себя приговорил.       — Нет, Шисуи-кун. Твои близкие проведут ритуалы в мире людей и очистят твою душу от смерти, и тогда мы вместе отправимся в Джоодо, — Кагами не сдержался: одобрительную улыбку на его лице перекосило в ухмылку: — Там ты один не останешься, даже если очень захочешь.       Шисуи робко улыбнулся в ответ. Кажется, он усиленно пытался осознать реальность происходящего и мучился от того, что не мог.       — Всё будет хорошо, Шисуи-кун, — Кагами снова пригладил растрёпанные волосы правнука.       — Я думал, меня ждёт забвение.       Кагами хотелось спросить «не слишком ли жестоко?», но он лишь опустил руку Шисуи на плечо. Кагами и сам знал это чувство. За годы оно истлело — даже отголоски почти стихли, но когда-то он так же сидел в одиночестве на перепутье и думал то же, что и правнук. Так, должно быть, думал каждый погибший обладатель мангекё — а может, и просто шарингана. Слишком много Учиха проводят в кипящем чувстве вины — некоторые теряют себя в нём ещё при жизни в мире людей.       — Ты во много раз лучше, чем ты о себе думаешь.       Шисуи поднял удивлённый взгляд. Он уловил, что это гораздо больше, чем подбадривающая фраза, что Кагами искренне верит в то, что говорит. Но спросил Шисуи неожиданно совершенно о другом:       — А родные приходят ко всем умершим? — кажется, этот вопрос его действительно тревожил.       — Да, должны ко всем.       Шисуи сосредоточенно кивнул и выдохнул с облегчением.       — Хорошо, если к Наруто тоже придёт кто-то… кто её успокоит. Ей наверняка страшно.       Кагами ответил одобрительной улыбкой: даже если Шисуи и винил девочку в том, что с ними случилось, он продолжал о ней тревожиться и желать ей лучшего. Он сохранил в себе удивительно много света для обладателя мангекё. Кагами не стал говорить ему, что к Наруто, скорее всего никто не придёт. Её отец — сирота с младенчества, а значит, его связь с духами рода утрачена. Мать — Узумаки, а их души забирает Шинигами. Идти к ней просто некому.       — Кагами-сан… — снова подал голос Шисуи и опустил задумчивый взгляд на свои колени. — Вы никогда не сожалели, что вы Учиха?       — Нет, Шисуи-кун, не жалел. Но сожалел, что узнал слишком многое о силе нашего клана.       Едва заметно поникший после первого предложения Шисуи обратился в живой интерес после второго.       — Если бы я жалел, что я Учиха, я бы жалел, что я тот, кем я являюсь, разве не так? Я бы не хотел быть каким-то другим человеком, Шисуи-кун. На деле ни я, ни ты даже помыслить не можем, каково это быть кем-то другим. Можно лишь догадываться, как видит мир другой человек…       — Но не тогда, когда ты накладываешь на него гендзюцу, — вдруг вклинился правнук.       — Да… но это лишь небольшое мгновение, в которое ты насильно заставляешь человека, видеть и воспринимать мир так, как нужно тебе. Гендзюцу — жестокий класс техник, — Кагами взял паузу.       — Вам не бывало… противно от мысли, что у вас есть способности именно к этим техникам?       Кагами не знал, что творилось на душе у правнука… мог лишь догадываться. Но последние полгода дались Шисуи очень тяжело. Он всё больше замыкался в себе и своих мрачных мыслях. Кагами, наблюдавший за этими изменениями со стороны, был уверен, что разговорить его будет сложно. Но, видимо, шок от смерти слишком выбил его из колеи — сейчас Шисуи говорил о том, что тяготило его эти полгода.       — Бывало. Порой тяжело переступить через осознание, что ломаешь чью-то реальность… это куда страшнее перелома руки… или ноги, не так ли? — он чуть сжал тонкое детское плечо Шисуи. — А порой жутко осознать, с какой лёгкостью ты делаешь это постоянно, не задумываясь о последствиях. И так — по кругу. И в какой-то момент начинаешь искать другие источники силы, другие пути развития.       Шисуи встрепенулся, сжав руки в кулаки.       — В клане… некоторые… они осуждали, что я затрачиваюсь на изучение фуиндзюцу, что работаю над второстепенными стихиями больше, чем над катоном… что не читаю свитки из клановых архивов и не работаю над гендзюцу достаточно, хотя… — он сглотнул, — у меня… — сглотнул снова, пытаясь вытолкать из себя слова, вызывающие отторжение.       — Талант, — закончил за него Кагами. — Даже больше. Ты чувствуешь людей и понимаешь их… легко можешь подобрать иллюзию, в которую человек захочет поверить. Ты находчив и изобретателен, благодаря чему и без архивов находишь новые способы накладывать новые иллюзии… с учётом твоего возраста это гениальность, Шисуи-кун.       Шисуи, раздираемый уже который месяц чувствами вины и стыда, явно предпочёл бы быть середнячком или даже бездарем, лишь бы не случались те события, которые развивали его додзюцу, продвигали его гений всё дальше вперёд. От таких побед не оставалось триумфа: они ощущались гадкими и грязными.       — Я могу представить, что ты чувствуешь, Шисуи-кун, — Кагами выжидательно молчал, пока Шисуи не поднял на него усталый взгляд… слишком усталый даже для взрослого. Обычно живые и весёлые глаза сейчас выглядели тяжёлыми и смотрелись неуместно на детском лице. — Я был ощутимо старше тебя, когда проходил через всё это. Но я так же злился на природу своей силы, на то, какую она обретает форму… я тоже хотел найти силу, которая бы не разрушала меня и всё, что вокруг.       — И как? У вас вышло, Кагами-сан?       — У меня — нет. Но я верил, что получится у тебя, Шисуи-кун.       Шисуи опустил голову и улыбнулся. Кагами услышал тихое шмыганье и притянул правнука к себе. Они уже не узнают, смог бы Шисуи и в самом деле вырваться за рамки природы их клана, сделать шаг дальше, расширить горизонты, привычные для Учиха… И всё же он был рад, что кто-то в это верил, верил в него и его стремление освободиться от болезненной ненависти, порождаемой чувством вины.       — Ты бы мог изменить клан Учиха.       «И мне очень жаль, что ты ушёл так рано, Шисуи-кун, и не смог».

***

      Пока Хаширама смеялся, девочка надулась, точно хомячок, и взгляд её сменился с потрясённого на возмущённый.       — Ты чего смеёшься, а? — буркнула она и снова шмыгнула.       А Хаширама и сам не знал. Девочка показалась ему невообразимо забавной с этой её яркой мимикой и по-детски чистыми эмоциями. Он уже и забыл, какими тёплыми во взаимодействии могут быть дети.       — А откуда ты знаешь, что я Шодай? — спросил он вместо того, чтобы ответить. От его добродушного тона девочка снова посветлела.       — Твоё лицо на скале у нас. Большое-большо-о-ое, — она развела руки в стороны.       — О! И так похоже? — Хаширама вытянул лицо от удивления: лицо это ему откровенно никогда не нравилось… потому что не похоже ведь ни капли.       — Это… ес честно, то нет, — она неловко хихикнула. — Но у нас все-все тебя знают! — она широко улыбнулась и закивала, будто подтверждая свои же слова.       — Значит, ты из Конохи?       Хаширама разглядывал заплаканное детское лицо и радовался тому, что девочка так легко отвлеклась на стороннюю тему. Улыбка ей шла куда больше слёз.       — Ага! Из Конохи, да.       — И как тебя зовут?       — Наруто, даттебайо, — она широко гордо улыбнулась.       А Хаширама не мог не заметить, что фамилию она не назвала. Отбросила её без раздумий — привыкла. Как во времена клановых войн, когда скрывали своё происхождение. Наруто, несмотря на её наивную светлость, была ребёнком войны — продуктом системы мира шиноби.       — А я Хаширама Сенджу, Наруто-чан.       — Ага, я знаю, — она снова закивала.       — Если не из-за скалы, то откуда?       Хашираму не отпускало чувство, что за этим знанием стоит что-то интересное. И Наруто подтвердила его догадку, пытливо на него уставившись. Будто решала, делиться ли секретом.       — По чакре.       — По чакре? — повторил Хаширама и удивлённо моргнул. Как можно по чакре узнать человека, которого встречаешь впервые?..       — Ага! Я сначала не была уверена, но потом… Твоей чакрой пахнут деревья в… ну, в печати. Там сад ещё цветёт с глициниями, — она взлохматила волосы на затылке и неловко рассмеялась. А у Хаширамы, должно быть, чуть глаза из орбит не выскочили.       «Мито должна была его уничтожить!» — мысль панически металась в голове, больно ударяясь о стенки черепа. Хаширама посерьезнел. Возможно, слишком резко: девочка стушевалась.       — Наруто-чан, скажи, кто ещё знает про это место? — она вжала голову в плечи и покачала головой из-за стороны в сторону, отказываясь отвечать. Будто Хаширама мог причинить тем, кого она назовёт. — Наруто-чан, ответь честно. Это очень важно, — он взял её за плечи. Ладони Хаширамы на её маленьком тельце выглядели огромными.       — Аники знал. Но он умер. И… и Итачи знает, — она смотрела опасливо, тревожно. — Но он никому-никому! Ни за что! Итачи он хороший! Правда, `ттебайо.       — А кто рассказал? Аники? — Хашираме самому было тревожно. Такие печати в руках детей были безобидны: едва ли они могли подумать использовать их кому-то во вред. Но что если до них доберутся те, кому не интересны любования глициниями? Эти печати тяготили Хашираму ещё при жизни, и перестали лишь со смертью Мито, потому что у них был уговор, что она от них избавится, сотрёт их следы. Не всем техникам стоит оставаться в веках: Хаширама слишком часто видел, как созданные для блага техники предков потомки использовали для взаимного уничтожения. Этот мир стал их с Мито блажью — экспериментом, который они не смогли уничтожить, едва осознали все возможные риски. Почему же Мито не сдержала своё обещание? Вряд ли Хаширама когда-либо узнает ответ на этот вопрос.       — Не-а. Я сама нашла, — она смущённо почесала щёку. А Хаширама лишь снова бестолково моргал от удивления. Девочка, должно быть, очень хороший сенсор… — А это плохо? — она приуныла.       — Нет, Наруто-чан. Ты большая умница, что смогла обнаружить печать.       — Но это всё равно плохо, да?.. — она не могла не уловить перемену в его настроении.       — Я как один из создателей техники хотел бы, чтобы её уничтожили, Наруто-чан.       Наруто вскинулась, едва не подпрыгнув от возмущения.       — Это же не просто техника! Это шедевр, `ттебайо! Такое нельзя уничтожать! Это же!.. Да это преступление против прекрасного! — в её взгляде плескались отторжение и обида. Она не могла понять мотивы Хаширамы, думала, что он не осознаёт уникальность и ценность «мира в печати». Но он осознавал слишком хорошо, потому и не смог расстаться с ним своевременно.       — Ладно уж… всё равно мы не можем ничего сделать. Думаю, со временем ты и сама поймёшь, почему я хотел бы, чтобы от этой техники ничего не осталось, — он потрепал её по голове, ловя несогласный взгляд. Наруто — сообразительная девочка, просто ещё слишком маленькая, чтобы понимать такие вещи.

***

      — До чего надо быть беспечным, чтобы ломать законы жизни и смерти от приступа сердобольности? — пусть вопрос был риторическим, но Ашура с удивлением отметил, что Индра в кои то веки и правда вовлёкся в происходящее вместо того, чтобы безразлично наблюдать за всем с высока. Ашура мог понять его: уже почти тысячу лет они были привязаны к миру людей и не могли попасть в Джоодо. Но эта непрерывающаяся череда перерождений, определённо, измотала Индру куда больше — иронично, если учесть, что именно он всё это затеял.       — Скажешь тоже… ломать законы. Я всего-то нашёл для неё провожатого.       — Ты выдернул на перепутье душу, которой не по пути с этой девочкой. Они оба могут там застрять, — сухой упрёк с затаённой усталостью и слабыми отголосками волнения, словно в их первом детстве, до того как Индра изменился под влиянием Зетсу.       — Я им помогу.       — Думаешь, справишься? — уязвляющее. Ашура уже давно не обижался — последнюю сотню лет уж точно.       — Если что, попрошу отца о помощи.       — Что он, что ты… любители бередить ткань реальности, — Ашуре хотелось закатить глаза на занудства нии-сана, но на самом деле Индра был прав: даже мелкие нарушения законов мироздания могут закончиться катастрофой — Ашура ходил по тонкому льду. Но вслух бросил лишь колкость:       — Но это не мои потомки своими техниками вертят реальность, как вздумается.       — Если Кэтсу додумается использовать свои глаза, то твоя выходка вдобавок к его наверняка создадут искажения. Не боишься, что реальность расползётся?       — Было бы нехорошо, если бы Наруто-чан сошла с ума, прежде чем Кэтсу-кун что-то предпримет. Ткань реальности уже и так смята. Что ужасного случится от ещё одного небольшого залома? — Ашура беспечно пожал плечами.       — Какое тебе дело, сошла бы она с ума или нет? — Индра великодушно обозначил свою искреннюю заинтересованность в ответе тем, что покосился в сторону Ашуры.       — Она могла бы стать старшей сестрой моей следующей реинкарнации. Возможно, даже станет: как ты заметил, ещё не всё потеряно.       — Думаешь, жизнь будет легче, если в окружении будет на одного беспечного до глупости человека больше? — Индра насмешливо повёл бровью.       — Ты просто завидуешь, что у меня будет такая тёплая уютная семья, а у тебя — типичная учишья, — Ашура дурашливо показал нии-сану язык. Не было смысла углубляться в детали: каждый из них знал позицию другого, каждый что-то в ней принимал, а что-то — нет. Для них всё давно многое стало очевидным и без разговоров. Индра молча прикрыл глаза. — Да ладно тебе, тот мальчик… Итачи-кун, который будет тебе братом. Думаю, у него хорошо получится.       — Мадара всё ещё жив — я не могу передать свою чакру тому ребёнку. Так что не обольщайся.       — Брось, — Ашура махнул рукой. Он чувствовал связь с этой семьей: так всегда случалось прежде, так должно было случиться и в этот раз. — Мадаре недолго осталось. Уверен, новый круг начнётся уже в следующем году, — он ухмыльнулся.       — Тебя это воодушевляет?       — У Хаширамы почти получилось достучаться до Мадары. Кто знает, может, это моё перерождение справится.       — Очень самоуверенно с твоей стороны, Ашура.       — Ха, признайся, в глубине своей утомлённой души, ты не против того, чтобы победил я, — Ашура широко улыбнулся нии-сану.       — Только ты можешь относиться к многовековой вражде, как к какому-то пари, — губы Индры тронула едва заметная улыбка.

***

      Кэтсу уткнулся лицом в подушку, задержал дыхание, стал считать. Хотелось побить утренний рекорд в две минуты и три секунды. Он понимал, что страдал ерундой, и чувствовал опаску, что вновь не отследит появление ирьёнинов, потому что его начнёт мутить от нехватки кислорода, тогда ему вновь придётся слушать нудную тираду о том, что такие эксперименты лишь откладывают момент его выздоровления. Только вот торопиться ему было некуда. А ощущение угрозы быть застуканным удачно распаляло интерес к монотонной игре. Думать ни о чём не хотелось. А гипоксия отлично стопорила мыслительный процесс.       «Тебе сказочно повезло, парень». И правда, перспектива проваляться пластом две недели в палате — это везение, если альтернатива — смерть. Кого волновало, что у него умер брат? В этом мире ведь главное свою шкуру спасти, а близких у шиноби не бывает. Интересно, а Минато-тайчо и его жене они тоже сказали, что им повезло? Мол, оказались бы вы ближе, и вас бы убило, а так лишь дочь потеряли.       «Быстро ты очухался. Удивительно». Пришёл в себя всего-то после двух дней в отключке. Но были некоторые издержки: шея чудовищно ныла из-за положения «голова вбок», руки деть было некуда, валик под голенями положили криво, и Кэтсу изнывал от раздражения из-за невозможности его поправить, а стопы безостановочно покалывало от онемения. И всё это на фоне обширного ожога спины, который не позволял сбежать и спонсировал постельный режим на животе и проклятущим валиком под ногами. Мысль о том, что лучше было бы сдохнуть, посетила Кэтсу минут через пять после того, как он пришёл в сознание сегодня утром.       «И как от болевого шока не загнулся?» Ему лично было интереснее, как он не загнулся от мигрени, которую у него вызвал мангекё. На её фоне ожог казался проблемой второго порядка. Левый глаз так и не отпустило. Он упорно и нудно продолжал пульсировать, не давая забыть о моменте, когда это началось. Забавно, его сводил с ума собственный организм. А потом его ещё спрашивали, почему он над этим организмом издевается глупыми играми по задерживанию дыхания. Мстил, наверное. Говорят, у Учиха это в крови.       Кэтсу раз за разом ловил момент, прежде чем помутневшее сознание уплывёт, поворачивал голову вбок и морщился от судорожных вздохов и боли в шее. Медленно приходил в себя и начинал новый круг в надежде, что его наконец одолеет сонливость. Где там, мигрень изводила его ровно в той степени, чтобы получалось монотонно думать о всякой гадости, но мучительно не получалось уснуть. Поэтому, чтобы не закапываться в самобичевание, он продолжал уже осточертевшую игру.       Вечерело, когда мрачное уединение Кэтсу оказалось нарушено. Хотя его уединение и без того было крайне условным: в военные времена одиночные палаты доставались только до черта заразным и тем, кто не впихнулся в общую, но очень скоро у таких появлялись соседи. Рядом всё время кто-то кряхтел и пыхтел, но на стоны и слёзы не расщедривались: шиноби ведь не плачут. То и дело кто-то проходил мимо: некоторым повезло ещё меньше, чем Кэтсу, и с лечебными процедурами их терроризировали чаще.       — Как себя чувствуешь? — Минато-тайчо сел рядом с койкой прямо на пол. Его лицо приобрело нездоровый сероватый оттенок, склеры покраснели, под глазами тенями залегло горе. Как Кэтсу не напрягал воображение, не мог представить тайчо рыдающим — наверняка он просто не мог остановить беззвучные слёзы, пока жена рыдала у него на груди.       — Хуже, чем выгляжу. А вы? — вместо действительно нахлынувшего сочувствия Кэтсу выпустил наружу язвительное раздражение обиженного на весь мир ребёнка.       — Не попадаю на похороны. Не знаю, рад я этому или нет… — голос не дрожал, не сипел. Звучал убийственно привычно, будто тайчо опять вывел Кэтсу на отвлечённый разговор по окончании основного фронта работ и изучал его, задавая наводящие вопросы, а Кэтсу незаметно для себя поддавался магии общения Минато Намиказе, с которой он подбирался к собеседнику, как хищник — к жертве.       — Вас не сняли с миссии? После такого?.. — возмущение застряло комом в горле.       — Эта миссия из разряда решающих. Если мы хотим прервать череду смертей на войне как можно быстрее, то нельзя провалить её.       — А без вас всё рухнет и все беспомощны? — Кэтсу язвил от очередного приступа злобы на систему, подчиненную войне и выживанию в ней, не считающуюся с чувствами винтиков-бойцов. Но почему-то выглядело так, будто уязвить он пытался тайчо: «Если бы вы затребовали отпуск по потере близкого, вам бы не отказали. Не имели бы права».       — Мы уже потеряли тебя как боевую единицу, Кэтсу-кун. А сейчас каждый шиноби на счету. Если я смалодушничаю и останусь в Конохе придаваться горю, то, возможно, уже кто-то другой будет оплакивать своего ребёнка. Хочу, чтобы всё это поскорее закончилось. Наруто этого хотела… твой брат этого хотел.       — Что бы вы ни говорили, жить они хотели бы больше, — отрезал Кэтсу и отвернулся, переплетение белых нитей наволочки расплылось перед влажными глазами.       — Да. Но их не вернуть, Кэтсу-кун. Всё, что нам остаётся, — нести с собой и воплощать их волю, — голос тайчо, наконец, дрогнул. Даже скала его самоконтроля трещала под натиском невосполнимой потери.       Кэтсу вновь развернулся к нему лицом.       — Знаете… так глупо, что в мире, где можно перемещаться сквозь пространство и время, нельзя вернуть мёртвого к жизни. Это… как-то…       — Несправедливо? — откликнулся тайчо.       — Да, — он согласно прикрыл глаза. — Да, несправедливо.       — Думаю, эти техники есть, Кэтсу-кун. Но плата за них наверняка ужасная.       После секундной заминки Кэтсу с твёрдой убеждённостью ответил:       — Я бы заплатил.       — Даже если речь не только о твоей жизни? — тайчо был не согласен. Его чувство ответственности за всех и сразу, внутреннее обязательство поступать во имя блага большинства мешали ему понять то, что чувствовал Кэтсу.       — Я бы заплатил, Минато-тайчо. Я бы согласился даже сделать что-то по-настоящему ужасное, чтобы это всё прекратилось раз и навсегда.       Тайчо качнул головой из стороны в сторону.       — Плохие действия не влекут за собой хороших последствий.       — Наверное.       — Ты не согласен? — Кэтсу на слух уловил его усмешку, будто тайчо ждал от него примерно такой ответ.       — Что бы «хорошее» мы ни делали, для кого-то оно будет «плохим»… Может, поэтому сколько мы ни пытаемся, ничего хорошего не выходит? Всегда вылезают эти плохие последствия…       — Помнишь свой спор с Наруто?       Кэтсу пару секунд собирал мысли в кучу: не ожидал такой резкой смены темы.       — Конечно.       — Желание стать сильнейшим шиноби — это не желание кого-то победить или кому-то что-то доказать, это желание стать тем, к кому все прислушаются, за кем все последуют.       — Люди глупые, Минато-тайчо. Их легко сплотить общим врагом. Общим лидером — едва ли.       Тайчо ничего ему не ответил. Остался молча сидеть подле кровати. Должно быть, в этом и заключалось его малодушие — не в отказе нести ответственность за чудовищно сложную миссию, но в отказе разделить своё горе с не менее разбитой женой и остальными близкими. И Кэтсу не мог его за это осудить.       Мигрень не уходила. Боль, распирающая левый глаз, — тоже. Незаметное присутствие тайчо действовало удушливо и давяще. Кэтсу стало потряхивать — то ли от того, что нервы сдавали, то ли от того, что ему было физически плохо. Возможно, его просто лихорадило.       Вернуть мёртвого к жизни…       Кэтсу никогда не задумывался о том, чтобы воскрешать тех, кого потерял. Но часто зацикливался на желании отыграть потерянное время… поступить иначе… всё исправить до того, как случится непоправимое.       Он сдался в борьбе с разрывающей голову болью. Позволил ей растечься калёным железом по сосудам кейраку, хлынуть в глаза, окрасить мир в алый, ударить по сознанию наплывом болезненных воспоминаний. И стало легче.       Кажется, его кто-то тряс за плечо, задевая обожжённую кожу, хватал за голову, пытался посмотреть в глаза. Но они видели лишь мир, изляпанный красным, и пытались дотянуться дальше, до изнанки пространства, минуя людей, стены — всё то, что окружало Кэтсу. Он поддался этому порыву и увидел знакомую изнанку — ту её грань, на которой искажалось время.       Изнанка выглядела непривычно рябой. И эта рябь стягивалась к одной критически важной точке, на которой время сминалось в складку. Кэтсу всего-то и нужно было расправить её.

***

      Наруто старательно выуживала из памяти образы Конохи и не менее старательно пыталась выразить их в словах. А Шодай её слушал и улыбался самой добродушной улыбкой, которую она видела. Она была даже теплее, чем улыбка Эро-Сеннина. И чакра Шодая была удивительной — Наруто не могла даже подобрать точный образ: его чакра ощущалась безграничной и уютной, точно сама жизнь, обвивающая бесконечными потоками наполняющей силой энергии. Будто если Шодай захочет, то мёртвая чернота вокруг них порастёт лесом, в котором обязательно заклубится жизнь, и взойдёт солнце. Это чувство было во сто крат удивительнее и приятнее, нежели те слабые отголоски, которые она ощущала в саду глициний.       Она просто делилась с ним всем, что приходило голову и радовалась его радости. Не могла не заражаться его смехом, когда рассказывала историю о подарке Обито на день рождения, и не могла не взрываться от смеха сама, когда делилась безумными названиями папиных техник, которые Шодай подхватывал и развивал так, как папуля не мог и представить. И пряталась в том насыщенном веселье, которое разливалось вокруг него, от мыслей, что ей уже никогда не полюбоваться на Коноху лично, что больше не услышать, как папуля зубодробительно называет свои техники и как яро протестует против очередного жуткого названия мамуля.       А потом Шодай решил, что пришла его очередь рассказывать. Делился с нею играми, воспоминания о которых сохранились из далёкого для него раннего детства, и неожиданно выяснилось, что так зацепившие Наруто забеги на конфеты были ещё до появления Конохи. А потом обратился мыслями к самой Конохе, вспоминал, как он и Мадара мечтали о месте, в котором у детей будет настоящее детство, как мечта едва не угасла, а потом разгорелась вновь. Наруто узнавала историю места, которое было ей домом из первых уст, и поражалась тому, насколько много на самом деле лежит в основе крепостных ворот, скалы Хокаге, линий электропередач, лианами обвивающих деревню… и это осознание было до того огромным, что не умещалось в маленькой Наруто: десятки лет событий, сквозь которые красной нитью тянется почти безумная мечта, в реальность которой никто не верил.       — Хочу также, `ттебайо, — выпалила она, крепко сжимая кулаки.       Шодай сбился и удивлённо склонил голову с блуждающей ностальгической улыбкой на губах:       — Хочешь так же, как… что, Наруто-чан?       — Как ты, — она подалась вперёд. — Хочу, чтоб, как у тебя, моя мечта исполнилась. А над ней тоже смеются. Но я знаю… я знаю, `ттебайо, что она правильная! Она правильная, как мечта о Конохе.       Она уставилась на Шодая. Её распирало от чувства надежды, будто если бы он согласился с Наруто, одобрил её мечту и поверил в неё, то рассказал бы секрет, как воплощать в жизнь безумные мечты, которые всем кажутся невозможными.       — И о чём же ты мечтаешь? — он улыбнулся так, словно не принял её слова всерьёз.       — Я хочу стать сильнейшим в мире шиноби, чтобы остановить все войны, — взгляд Шодай изменился, его брови изогнулись в грустном выражении, а улыбка стала мягче.       — Наруто-чан… — он протянул к ней руку, которая должна была быть очень тёплой… Наруто отчего-то была уверена, что руки у Шодая тёплые. Но тепло она не чувствовала… и холод — тоже. Лишь призрак давления на онемевшем плече.       — Я хочу назад, — сказала она тихо. Живая и яркая чакра Шодая… казалось, она на это способна — вдохнуть жизнь в её бесчувственное тело и вернуть назад. Ей нужно было вернуться — к родителям, которые верили в её мечту, и к Итачи, с которым она собиралась её воплощать.       И Наруто почувствовала. Тепло большой ладони Шодая, его крепкую, но бережную хватку, окружающий холод и противное ощущение стянутых высохшими слезами щёк. Прежде чем Наруто выпалила «спасибо», слишком маленькое и куцее для того, чтобы описать нахлынувшую на неё радость, Шодай тепло-тепло улыбнулся и сказал: «Кажется, тебе ещё рано в Джоодо, Наруто-чан. Буду рад увидеть тебя здесь много лет спустя, воплотившей мечту в жизнь». Конец фразы она едва смогла разобрать. Её что-то неумолимо утягивало прочь с перепутья, но при этом она оставалась на месте — лишь лицо Шодай растворялось, словно угасающая иллюзия.       Наруто встряхнуло, точно её кто-то дёрнул, и мысли налились болью. Она сморгнула слёзы и растерянно завертела головой, с шоком вылавливая всплывающие кусками воспоминания о взрыве, о собственной смерти, о долгих-долгих рыданиях и совершенно невообразимом разговоре с Шодаем. А перед нею — такой же ошалелый Шуншин, потерянный во времени и пространстве. Казалось, секунду назад они орали друг на друга из-за того, что свиток потерял стабильность… но на самом деле с тех пор прошла чуть ли не целая жизнь.       — Бежим! — это всё, что она успела придумать: до того, как история повторится, у них остались жалкие секунды. Бледный Шуншин с подтёком крови у носа сцапал Наруто за руку и наперегонки со временем рванул прочь от свитка.

***

      Кэтсу сдавливало со всех сторон, он протискивался в слишком узкий коридор и волок за собой ещё и груз из чужой чакры. Это было похоже на передвижение под действием Эмма, когда слои времени впереди расступаются и тут же смыкаются за спиной. Только в этот раз Кэтсу двигался не в пространстве, а в самом времени — не позволял слоям расползаться, а цеплялся за них, карабкаясь к нужной точке, между нахлёстывающимися друг на друга потоками. Кэтсу не мог точно понять, что происходило и как оно работало, но знал, что весь этот изматывающий процесс, переполненный плещущей через край головной болью до темных пятен на алом фоне реальности, был направлен на то, чтобы попасть в момент, когда боль проявила себя впервые, в тот момент, когда всё ещё можно было исправить.       Кэтсу добрался в самую глубь складки и прорвался сквозь тонкое полотно времени прямо на землю в шаге от провала между массивными корнями векового дерева — около той самой ямы, которая спасла ему жизнь.       Он вскинул голову и увидел, как огонёк чакры отото схватил за руку бестолковую Наруто и вместе они кинулись прочь от свитка, светящегося из-за распирающей его изнутри чакры. Кэтсу хотелось вновь очертя голову рвануть вперёд в порыве защитить, но перед левым глазом поползли жирные чёрные пятна, пульсирующие в такт мучающей глаз боли. Это напоминание о цене беспечности, о том, что нужно думать, прежде чем делать.       Кэтсу прикрыл глаза в борьбе с бередящим нервы чувством убегающего сквозь пальцы времени. Направил ток чакры к глазам, и в затылок привычно ударило ощущение от использования Эмма. Едва начавшийся взрыв застыл всполохом, раскалённой чакры, смешавшейся с пламенем техники, запечатанной в свитке.       Кэтсу знал, что может позволить себе подойти к свитку спокойно, не торопясь решить, как поступить, и без спешки разобраться с ситуацией, которая уже один раз обернулась катастрофой. Но всё ещё живое и объемное чувство страха утраты жгло пятки и зудело под кожей. Оно толкало Кэтсу рвануть вперёд и предпринять хоть что-то как можно быстрее.       Он не мог схватить отото и Наруто и убежать подальше от взрыва. Если бы попытался, то просто убил бы их даже касанием, не говоря уже о путешествии на изнанку времени.       — Остаётся только один вариант, — Кэтсу, не думая, схватил край свитка, свернул его, окуная руки в почти жидкое пламя, и сжёг его собственным катоном, отчего свиток выбросил новую вспышку дикой смеси огня и перегретой чакры. Кэтсу отпрыгнул на край полянки и потерял контроль над Эмма. Уставшие, перенапряженные глаза утратили способность перегонять огромные объемы чакры, позволяющие кроить реальность. Он почти протаранил боком дерево. Оживший взрыв лизнул и без того обожжённые руки, которыми Кэтсу закрыл голову, подпалил жилет и осел на бинтах около подсумка.       — Нии-сан! — раздался перепуганный крик отото.       Кэтсу упал на землю и привалился к дереву. Его выключало от боли и усталости. Взбудораженные панические крики отото и Наруто не раздражали — они успокаивали и увлекали всё глубже в болезненную дрёму.       Он успел. Наконец-то.       Всё-таки успел.