Свет и тьма: книга света

      Шисуи помалкивал, потому что отвлекать Наруто сейчас не стоило, но ехидная улыбка всё равно своевольно растягивала его губы и оголяла зубы. Вредина издавала слишком смешные звуки от напряжения: это было что-то среднее между обиженным на весь мир сопением и обессиленным кряхтением. При этом она постоянно нелепо косила глаза, предпочитая это обычному, принятому в людском обществе повороту головы, когда требовалось что-либо рассмотреть. Ещё Наруто, видимо, принципиально отказывалась убирать мешавшуюся ей челку руками и упорно старалась просто сдуть её в нужное положение. Не выходило.       Наруто вообще казалась Шисуи очень забавной: над нею постоянно хотелось смеяться. А ещё она безостановочно возмущалась либо в виде бурчания под нос, либо и вовсе воинственными криками. И она была очень мелкой. Неудивительно, что буквально через несколько встреч Шисуи стал звать её врединой и до сих пор ни разу себе в этом не изменил. Естественно, от такого обращения Наруто заводилась ещё сильнее, шла на новый круг возмущения и тем лишь крепче укоренялась в статусе вредины.       В то же время сама Наруто, в очередной раз скрючившись над свитком, думала о Шуншине в нелестном ключе. Он вынудил её рисовать печать левой рукой! Хотя как вынудил… если углубиться в детали, Наруто сама вызвалась доказать ему, что даже левой рукой могла отлично справиться, но ведь именно этого он и добивался всё то время, пока они шли на облюбованными ими пятачок в лесу. Как итог, печать, на которую в обычной ситуации Наруто бы потратила не более шести часов, рисовалась уже третий день. И оставалось, видимо, ещё столько же.       — Может, хватит уже? Завтра дорисуешь правой, и займёмся чем-то новым, — с надеждой спросил Шуншин, состроив жалобный взгляд.       Очевидно, столь долгая возня над обычной бомбой его тоже порядком утомила. Но Наруто шла на принцип. Она гневно сверкнула глазами из-под челки, чем ясно дала понять, что вовсе не намерена сдаваться.       Если говорить начистоту, то Шисуи ей не нравился. Наруто постоянно после общения с ним раздражал сам факт того, что есть такой человек как Учиха Шисуи.       Вертлявый, громкий, увлекающийся, вечно пытающийся развязать очередной нелепый спор, он концентрировал на себе всё внимание окружающих. Делая вид, что стесняется, он то и дело выпытывал у великой Жёлтой Молнии — у папы Наруто! — какие-то советы и подсказки. Оккупировал её маму целых четыре раза в неделю, когда та оставалась дома. И даже разболтал Какаши нии-сана, хотя после общения с ним Шуншин выглядел грустным и пришибленным: Наруто тогда снова хотелось его утешить и помочь ему. А ещё он постоянно рассказывал о каком-то супер-пупер крутом старшем брате, которого, как Наруто была уверена, Шуншин просто выдумал. Она отказывалась соглашаться с тем, что кто-либо, кроме Какаши нии-сана, мог стать джонином всего в двенадцать.       А ещё Шуншин ей не нравился, потому что с ним было на самом-то деле очень весело и интересно. Настолько, что она напрочь забывала об Итачи, с которым они вообще-то дружили уже очень давно. Наруто даже сама себе в этом не признавалась, но общаться с Шисуи было намного легче. Почти никогда не составляло труда понять, что творилось у него на уме, за исключением тех моментов, когда он начинал о чём-то грустить. Правда, стоило спросить Шуншина, что его расстроило, как он снова становился до противного жизнерадостным и вновь начинал её подначивать.       И всё же, несмотря на всё своё недовольство, Наруто с завидной регулярностью испарялась из дома проводить с Шуншином время. С ним она не могла просто молча сидеть и думать будто об одном и том же или разговаривать о каких-то страхах и подозрениях, которые с трудом облекались в слова, как с Итачи. Но зато с Шисуи она могла дать волю своей тяге пробовать то, что запрещалось какими-то негласными правилами, вести себя бестолково и не бояться, что это оттолкнёт собеседника, и экспериментировать с печатями. Наруто могла простить Шуншину буквально всё и даже его невыносимую наглость за то, что именно он стал её единомышленником в освоении фуиндзюцу. Шуншин, очень мужественно надо признать, дал ей редкую возможность учиться создавать печати касанием на теле противника. Правда, ровно ту же самую возможность он получил от Наруто взамен.       А ещё они с общим на двоих неуёмным энтузиазмом взялись за потыки воссоздать «мир» в печати по записям Мито-самы. Реальный его прототип Шуншину Наруто так и не показала. За это ей было отчасти стыдно, но что-то внутри неё яростно бунтовало против мысли о том, чтобы привести его в заветный мир. Он был именно «на двоих». Сначала Наруто разделила его с Обито. Теперь она делила его с Итачи. Для кого-то третьего, пусть даже это был Шуншин, там места не имелось. Что-то внутри подсказывало, что это чувство — не более чем проявление вредности, о которой Шисуи всё время твердил, но Наруто умело эти подсказки сознания игнорировала.       Наруто снова запыхтела и отмахнулась от навязчивых мыслей. Надо было сворачивать свиток и возвращаться домой. Уже не просто вечерело, а стало так темно, что вязь печати плохо различалась. Шуншин вызвался её провожать, пусть она всем своим видом давала ему понять, что предпочла бы добираться до дома в одиночестве, чем в его ехидной компании. Шисуи на это лишь беспечно пожал плечами и в очередной раз выдал своё безапелляционное «вредина».

***

      Минато устало откинулся на спинку стула и поднял опустевший взгляд в стену. Сложившаяся ситуация морально убивала. Ещё месяц назад каждый видел то, как на горизонте расцветает мир: война подходила к исходу. Но тут же налетели стервятники: Кумо сделало глобальную поставку оружия Иве за бесценок, Кири развело диверсионную деятельность на сухопутных границах для ослабления Конохи, Суна заблокировала возможность переброса войск по территориям страны Ветра. Весь мир разом вдохнул новую жизнь в почти затухшие боевые действия. Шло критическое обострение, которое Коноха должна была либо с блеском выстоять, либо пасть под гнётом остальных деревень.       Минато как вживую видел эту жуткую перспективу, но не мог представить, а что же дальше. Если Коноху не просто свергнут с пьедестала сильнейшей, а уничтожат? Ситуация в мире представлялась ему весьма туманно. Минато на иллюзорной карте перебирал варианты того, как произошёл бы передел земель, случись непоправимое, и прикидывал, что будет на уровне политики гражданских. Наверняка Кумо оттяпало бы себе самый жирный и сочный кусок…       Он взъерошил себе волосы, чтобы выйти из угнетающих раздумий. Эти невыносимые мысли вели в никуда. Минато при таком повороте событий в любом случае ждала смерть. Слишком бесперспективны были бы попытки переманить его на какую-то другую сторону. Такая самоубийственная преданность идеалам, наверное, была перенята шиноби от самураев. Кушину тоже ждала бы смерть. Джинчуурики, умеющий направлять силу своего биджуу, — ни с чем не сопоставимая опасность. А Наруто… после убийства джинчуурики биджуу надо было бы куда-то перезапечатать. У Минато холодок проскользнул по позвоночнику от этой мысли. Он и Кушина хорошо понимали: либо объявится ещё какой-то Узумаки, либо бремя тюремщика Кьюби рано или поздно возьмёт на себя их ребёнок. Минато не переставал лелеять пустую надежду на первый исход.       Он всегда старался избегать самой этой мысли. И даже Кушина, лучше любого другого осознающая всю важность этого вопроса, его не поднимала. Они не были готовы вынести приговор собственной дочке. Или сыну, существование которого неожиданно оказалось для них обоих вопросом решённым. И, главное, кто должен будет это делать? Если это случится из-за смерти Кушины, то явно — Минато в это верил — нескоро. Из нынешних достаточно умелых пользователей фуиндзюцу до этого «нескоро» могли дожить разве что он сам, Джирайя-сенсей и Орочимару-сама. И что-то подсказывало Минато, что роль «палача» достанется ему. Но сможет ли он?.. Сможет — другого выбора просто не будет. Он уже к этому готовился. Уже работал над печатью.       Минато потянулся, пытаясь отделаться от противных ему мыслей. Взгляд снова упал на стол, где лежали свитки с тактическими намётками, информацией от разведки, подробная карта местности с вешками и целая куча бумаг неизвестного происхождения, которые — Минато мог поклясться — кто-то подкладывал сюда по ночам. Требовалось сосредоточиться и попытаться выстроить план действий хотя бы в общих чертах. Готовилась миссия на восточной границе Огня — беспощадный мощный удар для того, чтобы приструнить Кири и отбить его желание вмешиваться в дела Конохи. Планировался целый ряд диверсий. В центре постановки одной из них должны были оказаться Минато и Учиха Кэтсу, с которым удивительно хорошо складывалось сотрудничество.       Кэтсу-куна, несмотря на повышение до статуса джоунина, закрепили за Минато практически на постоянной основе. Очень забавный расклад в виду того, что его младший брат, Шуншин но Шисуи, обучался у Кушины. Видимо, руководство хотело, чтобы Минато натаскал им кого-то на замену себе. Мировоззрение Кэтсу-куна было весьма своеобразным из-за его склонности делить всё на «чёрное» и «белое», которую сам он к тому же бессознательно отрицал, но он обладал уникальной для своих лет прозорливостью и умением находить альтернативные решения, чем не мог похвастаться на подобном уровне тот же Какаши.       Сандайме не так давно дал Минато понять, что видит в Кэтсу-куне потенциал, необходимый для должности капитана джонинов. Это заставляло задуматься. Значит, в планах Хокаге было освободить место, которое занимал Минато и перевести его… куда?.. Достаточно нагло и смело было размышлять о должности Хокаге, но либо это являлось намёком на неё, либо Минато впал в немилость руководства, и его собирались подвести под трибунал и как минимум сместить или… Но толика дружелюбной хитрецы в тоне Сандайме давала Минато возможность склоняться к первому варианту.       Он снова заглянул в общий план диверсий. Одним из главных принципов на войне становилось деление информации: не существовало человека, который бы знал всё, — не существовало возможности победой над одним шиноби узнать всё. Даже Минато при его привилегиях не давали все карты в руки: те, кто знал все расклады, не покидали границы деревни. Он курировал лишь не самую большую часть действий в пределах определённых координат. Под его ответственность попал и отряд Какаши: он, Рин и ещё шесть ребят, которых Минато знал лишь опосредованно. Очередные дети с высоким званием.       Его не отпускало чувство, что что-то должно пойти не так. Что-то он упускал. Будто была какая-то вводная, о которой знать было критически важно, но ему её не предоставили. Отряд Какаши неожиданно его забеспокоил. Те шесть ребят были совсем ещё зелёными. Просочилась гневная мысль о том, что же творило руководство. Какаши — гений, а не волшебник. Так какого чёрта ему давали несплоченный отряд из детей, не успевших ещё осознать, что за уютными стенами Конохи война объяла всё адским пламенем?       Желание работать сошло на нет ещё часа три назад. Сейчас исчерпались остатки нетривиальной способности Минато заставлять себя работать даже над тем, что вызывало у него отвращение. Стоило переключиться.       Он тихонько вышел из кабинета и прикрыл дверь, оставив на обозрение лишь тонкую полоску тусклого света непогашенной настольной лампы. Беззвучно пересёк спальню и кинул взгляд на Кушину, которую, как всегда во сне, очень забавно укутало её же волосами. В соседней комнате едва слышно сопела Наруто: наверное, уткнулась лицом в подушку.       Минато замер около открытой двери и несколько минут смотрел на неподвижный комочек из хитро завернутого одеяла, под которым дочку не было видно. Внутри неприятно шевельнулось чувство вины: он направлялся в мастерскую работать над печатью для создания следующего джинчуурики Кьюби. И, возможно, она будет стоять на Наруто.       Минато корпел над этой печатью с тех пор, как Кушина ответила согласием на предложение стать его женой. Прошли уже годы — он вышел на финишную прямую. До завершения оставалась лишь мелочёвка, которой в самом крайней случае можно будет пренебречь — не без последствий, но всё же. Но изнутри не распирало от триумфа, вызванного обозримым завершением многолетнего труда. Должно быть, в любой другой ситуации Минато гордился бы этой печатью, сложность и проработанность которой поражала даже Кушину. Но сейчас он смотрел на любимую, мирно спящую дочку и чувствовал только лишь тягучее опустошение.       Ночь обещала быть долгой.

***

      В дальнем от Мадары углу укрытия едва слышно кряхтел Обито. На его спине сидел один из Зетсу, что ощутимо должно было усложнять выполнение отжиманий. Темпы восстановления мальчишки не могли не радовать: у Мадары оставалось не так много времени. Надо было успеть всё закончить в ближайшие пару месяцев. Он чувствовал, что смерть уже дышала ему в спину. Размениваться на вторые попытки при таком раскладе возможности не имелось.       Мадара критически смотрел на того, кому собирался вверить не просто мечту лишь его жизни, а мечту всего мира, пусть мир её пока не осознавал. И едва ли когда-либо сумеет. Но цель плана Мадары — создание места, в котором каждый нашёл бы своё настоящее счастье. Что могло быть более достойным воплощения?       Буквально из-под земли объявился Зетсу — не один из этих клонов-недоумков, а настоящий Зетсу, который помог Мадаре узреть истину. Редкого гостя пока не было видно, но его ледяная скользкая чакра уже ощущалась. Даже покалывало в пальцах.       — Сколько ещё ждать? — скрипучий неестественный голос раздался над самым ухом Мадары: никто не должен был обнаружить их в диалоге.       — Скоро, — практически не двигая губами дал он ответ.       Обито действительно был почти готов. Больно рвался на волю — к родным и близким. Исправить это не составило бы труда. Но требовалось подождать ещё чуть-чуть. Дать стимул к развитию глаз.       — У нас нет времени на «скоро», — гневно зашипел Зетсу. — Через две недели он должен быть готов.       — А если не будет? — Мадара знал, что Обито успеет дозреть к тому моменту, но десятилетия отшельничества научили его ценить праздные диалоги.       — Тогда избавимся от него.       — Мёртвый преемник хуже неподготовленного, — отметил очевидное Мадара.       — У меня есть кое-кто на примете. Жаль, что мы не обратили на него внимание раньше. Даже в Конохе отметили его потенциал, — с явным недовольством проскрежетал Зетсу.       Мадара хотел бы увидеть того, на кого незримый наставник положил глаз, но было поздно переигрывать партию. Либо они срывали куш здесь и сейчас, либо мечта мира погибла бы вместе с Мадарой.       — Ты успеешь всё подготовить за две недели? — спрашивал, не сомневаясь в утвердительном ответе, но в разговоре, пусть даже таком пустом, незримое присутствие смерти его отпускало.       — Я за день вытащил этого мальчишку с того света, — в скрипучем голосе Зетсу читалось яростное шипение.       — Медицинские техники имеют мало общего с запечатывающими.       — Не испытывай моё терпение, Мадара. Я уже поставил на него страховку.       — Когда? — он обернулся и засипел, едва не сорвавшись на кашель: он даже не подозревал, что на Обито уже стояла печать, которая его убьёт, если ситуация выйдет из-под контроля.       — Неважно. Подготовь мальчишку к сроку, — сказал Зетсу, очевидно поставив для себя точку в этом диалоге.       — Ты убил её? — успел задать вопрос Мадара, прежде чем собеседник бесследно исчез.       — Я над этим работаю.       — Поторопись. Мы должны сделать так, чтобы ему некуда было возвращаться.       — Я знаю, — скрипнул напоследок мерзкий голос, и растворился в земле вместе с ледяной чакрой его обладателя.       Мадара снова обратил внимание на Обито. Тот снова орал на Зетсу. Снова вёл диалог про экскременты. Гневное чувство разразило дрожью дряхлое тело Мадары. Неужели в руки этого бестолкового ребёнка он всерьёз собирался вверить судьбу Мира? Хорошо, что выбора уже не оставалось, иначе бы он решил рискнуть и посмотреть на действительно стоящего преемника, которого упоминал сегодня Зетсу.       — Скоро, — проговорил Мадара вслух, прислонился к холодному камню спинки трона и провалился в тяжёлый сон, вновь напомнивший ему, что его время на исходе.

***

      Минато-тайчо предложил доработать координацию групп у него дома. Впрочем, такое предложение в адрес Кэтсу было исключительно формальной вежливостью, потому что права отказа исключало. С одной стороны, Кэтсу понимал, что если на него так насели, то сделали ставку, разглядели потенциал, хотели помочь ему продвинуться дальше. Но с другой — он не понимал, зачем ему это было нужно. Что ему могло дать повышение, кроме головной боли? Только почему-то никто не собирался спрашивать его, рвался ли он к верхам. Будто негласно считалось, что место на вершине жаждали все. Возможно, и Кэтсу бы жаждал, если бы ему не светило подниматься вверх именно что в руководящем аппарате Конохи. Слишком много грязных проявлений политики этой деревни ему довелось повидать для того, чтобы иметь хоть малейшее желание оказаться в это втянутым.       Миссию-испытание на статус джонина он до сих пор вспоминал с отвращением. После неё пришлось всерьёз заняться отработкой Эмма. И эта практика планомерно подталкивала его к границе между безумием и адекватностью. Определённо, его отношение к Конохе стало куда более резким и мрачным отчасти из-за этих тренировок, потому что от каждого применения с прежней силой проявлялись все те отнюдь не лестные чувства в адрес этой деревеньки, которые раздирали его в момент пробуждения. Многие другие — тоже, но они скорее оборачивались самобичеванием и желанием перевернуть с ног на голову устройство этого чёртова мира, чтобы что-то исправить к лучшему. А исправлять было уже поздно. Причем так всегда: когда изнутри раздирает желание поступить иначе, чтобы всё исправить и предотвратить, уже поздно.       И всё же его спасал Шисуи. Кэтсу даже не подозревал, насколько тёмные и страшные мысли скрывались в отдалённых закоулках сознания его добродушного жизнерадостного отото. Обречь на смерть лучшего друга… решение, которое Шисуи ни за что бы не принял в здравом уме: Кэтсу был уверен. И снова внутри вскипела злость на проклятые глаза клана. Всё его существо хотело, чтобы Шисуи нашёл способ обрести силу не благодаря своей родословной, а вопреки ей. И мысль о том, что он учился фуиндзюцу, классу техник, который поражал своим разнообразием в области применения и боевой мощью, давал Кэтсу надежду на то, что отото выкарабкается.       Дом Узумаки-Намиказе находился на самой глухой окраине деревни. Желание тратить полтора часа на путь было нулевым. Искушающим зудом в правом глазу не позволял о себе забыть Эмма. Только бестолку. Даже если бы Кэтсу его применил, все равно пришлось бы преодолевать ровно то же расстояние. Разве что для всех вокруг он сумел бы будто переместиться за мгновение из одной точки в другую.       И этот досадный факт стоило как-то исправить, потому что срок пребывания во временных слоях на данный момент ограничивалось для него двумя с небольшим минутами. Это, разумеется, было уже на несколько порядков лучше, чем стартовые жалкие секунды, но недостаточно, если Кэтсу доведётся в один прекрасный день сражаться с кем-то вроде Эйя-младшего или Минато-тайчо. Кэтсу уже не первую неделю находился в тщетных поисках решения.       Злоупотреблять техниками Мангекё не стоило: это было чревато безумием. И слепотой. Хотя Кэтсу сомневался во втором. Мать Нэо-сана говорила, что ударными темпами убивала зрение лишь «внешняя» техника, а у «внутренней» на это уходили годы. Очевидно, Эмма являлся для Кэтсу «внутренней» техникой: воздействие шло именно на него, а не на внешний мир. Правда, размытый срок в годы не сильно воодушевлял, учитывая то, что сейчас ему не было и тринадцати. Эти годы спустя ему могло быть всего лет двадцать пять-тридцать. Всё же Кэтсу, как бы то мелочно ни звучало, планировал прожить хотя бы до этих лет. Омрачать эти годы буквальным мраком слепоты не очень-то хотелось. Точнее, не хотелось совсем. Поэтому приходилось проявлять теоретический подход в освоении Эмма и проверять на практике лишь наиболее выверенные предположения.       Кэтсу бы соврал, если бы сказал, что его не пугало наличие некой «внешней» техники, потому что техники Мангекё имели дурное свойство проявляться исключительно в самых ужасных ситуациях. Он не был морально готов к очередной такой ситуации и решил для себя, что будет намного лучше, если полный потенциал его глаз так никогда и не раскроется. В конце концов, теперь у него было идеальное средство предупреждать опасность в зародыше.       Разве могло теперь произойти нечто настолько ужасное, чтобы проклятая техника дала о себе знать?.. Кэтсу не верил. Он отказывался верить в подобное. Если даже сейчас он оставался не в состоянии защитить то, что ему дорого, то существовала ли вообще в мире такая сила, которая бы была способна дать безоговорочную защиту любимым и близким? Через что ещё ему требовалось пройти, чтобы суметь защитить глупого отото? На душе до сих пор скребли ниннеко от того, Шисуи едва не запутался окончательно: он, несмотря на всю свою взрослость и зрелость, всё ещё нуждался в поддержке и защите. Кэтсу готов был жизнь положить для того, чтобы обеспечить ему и то, и другое.       И снова мысли завертелись вокруг отото. Он очень много времени проводил с Намиказе Наруто. Кэтсу не мог сказать, как именно к этому относился. Где-то на подсознательном уровне закрепилась мысль, что водить с нею дружбу — дело гиблое. В итоге это всё обязательно должно было закончиться слезами и болью: такие, как она, долго не жили.       И то, как Шисуи к ней тянулся, откровенно настораживало. Люди всегда бессознательно стремились общаться с теми, кто максимально на них похож. Значит, вот на кого был похож Шисуи своим мировоззрением? На бестолковую малолетнюю девчонку, искренне считавшую, что мечта стоит жизни? От этого осознания хотелось сокрушенно качать головой и ворчливо бормотать что-то из серии «что же я сделал не так?». Просто для того, чтобы разбавить весь трагизм сложившейся ситуации, потому что он действительно был запредельным.       И в то же время именно Наруто Намиказе вытянула Шисуи из его депрессивного состояния. То есть… не только она — вся её семья. И Кэтсу не мог быть неблагодарен им. Увы, но протягивать руку помощи в ситуациях, подобных той, в которой оказался Шисуи со смертью Рио, ни жизнь, никто-либо другой Кэтсу не научили. Зато в Наруто, видимо, это было от рождения. И снова — сводящая с ума ассоциация с Эми. Кажется, призраки прошлого вознамерились довести его до безумия непременно до конца этого года.       Кэтсу уже был в считанных минутах от пункта назначения, когда понял, что длинный путь практически остался позади. Удивительно, сколько же энтузиазма испытывал отото к обучению фуиндзюцу, если уже больше месяца отправлялся сюда каждый свободный от миссий день. Зато теперь не оставалось никаких тревожащих сомнений из-за того, что уходил он засветло и возвращался уже в темень. Почти полтора часа бегом шиноби в одну сторону, шутка ли?       На десять часов от намеченного направления Кэтсу почувствовал активность чакры. «Шисуи и Наруто», — тут же понял он. Они даже не скрывались. Хотя был ли смысл в пределах защитных стен родной деревни? И всё же отото уже второй год старательно работал над тем, чтобы постоянное сокрытие чакры стало для него такой же безусловной привычкой, как естественное для организма дыхание. Да и Наруто так отчаянно не фонила в их первую и пока последнюю встречу. Однозначно, они чем-то увлеклись настолько, что потеряли всякую собранность. Кэтсу отметил это с едким недовольством.       Он свернул к ним прежде, чем успел это осознать. Ничего, крюк получался всего-то пару сотен метров. Наоборот, к лучшему: надо было привести их в чувства, а то состояние столь сильной увлеченности редко заканчивалось чем-либо хорошим. Непроизвольно он ускорил темп. Грудную клетку неожиданно сдавило ощущение такой дикой тревоги, что на пару секунд перехватило дыхание. Пришлось притормозить, откашляться, потерять время, которое, казалось, стало утекать сквозь пальцы.       Кэтсу активировал Шаринган. Обычный с тремя томоэ, пока не Мангекё. Голый самообман: чувство опасности уже надрывалось в хрипящем крике, а он всё надеялся обойтись полумерами, будто если средства предотвращения катастрофы нужны менее серьёзные, то и сама катастрофа не так уж ужасна. В отдалении он увидел два очага чакры. Один, до боли знакомый, принадлежал отото. А второй — Наруто, сомневаться не приходилось. Такое яркое свечение в таком маленьком теле означало действительно значительные запасы чакры. Кэтсу дёрнул головой — не о том думал. Не о том!       Он снова ускорился. Маленький отрезок пути казался каким-то бесконечным. Кэтсу готов был поклясться, что ровно столько же времени у него ушло на то, чтобы добраться от дома до точки, где он обнаружил присутствие Шисуи и Наруто. С губ сорвался бессильный рык. Кэтсу активировал Мангекё — к чёрту! Пусть лучше выяснится, что он жестоко ошибся и лишний раз зазря прибег к проклятой технике, чем потом посыпать голову пеплом, не имея возможности ничего исправить. Опять.       Он сфокусировался на нечётких огоньках в отдалении. Правый глаз взорвался от резкого притока калёной, как жидкая сталь, чакры. Голова потяжелела от наплыва болезненных воспоминаний. Левый глаз неожиданно запульсировал, грозясь просто вытечь, взорвавшись горячей жижей и добив Кэтсу окончательно. «Переборщил», — со смирением подумал он. Эмма так ударил по телу, что оно взбунтовалось. Но сейчас было не до предосторожностей.       Голова разболелась так сильно, что остаток пути растворился в мареве этой боли. Но Кэтсу это было совсем не важно. Он увидел тот самый пятачок. Теперь — в деталях и подробностях. Огонёк чакры Наруто скрючился над странно светившимся свитком, а за нею стоял Шисуи, глядя из-за её плеча на создаваемую ими печать. Картина практически идиллическая.       Чувство опасности не отпустило его, но ощутимо притупилось. Он прервал Эмма и остановился, чтобы отдышаться. Голова трещала, глаза разрывались, в груди саднило, а причин переживать, оказывается, не было. Шикарно! И всё же… отчего тогда было это чувство?.. Кэтсу посмотрел в сторону отото и Наруто: их разделяли всего десять метров.       — Да говорю же тебе что-то не так! Он весь светится: так быть не должно! — донёсся до Кэтсу возмущенный голос Шисуи.       — Я сама вижу, ‘ттебайо, — на удивление, не возмущенно, а напряженно ответила Наруто. — Он будто откуда-то извне напитывается.       — Аннулируй его, — серьёзно попросил отото.       — Ещё чего! — вот теперь возмутилась.       Кэтсу захотелось победно усмехнуться, но именно в тот момент до его взрываемой болью головы дошло, о чём именно они говорили.       — Такие вредины, как ты, долго не живут! — в сердцах выкрикнул Шисуи.       — Да ты точно такой же! — вторила ему Наруто.       Кэтсу успел только лишь глупо рвануться вперёд, активируя Мангекё, который сразу после внезапной нагрузки отказывался отзываться с нужной скоростью. Кэтсу совершенно по-идиотски шагнул прямиком в яму, рухнул всем телом на её дно. Дыхание перехватило от удара грудью о землю.       Совместный истошный крик отото и Наруто оборвал звук взрыва. Спину невыносимо больно облизнуло жаром. Уши взорвало хлёстким ударом беспощадной звуковой волны.       Кэтсу пялился зудящими от жара глазами на горящую ветку, рухнувшую в ту же яму в полуметре от его носа. На глазах будто образовалась мутная плёнка, которая галькой проехалась по векам при попытке моргнуть. Спину пекло с каждой секундой всё больше, будто она горела. Запах палёной ткани быстро сменил мерзкий запах горелого мяса.       Он попытался встать на предплечья, но его стошнило. Голова кружилась, его колотило от боли. На несколько секунд Кэтсу забыл, где он находится и что произошло. Пытался вспомнить, почему тело горит, и не выходило.       Сквозь свистящий звон в ушах послышались чьи-то крики. Один голос был мужским, другой — женским. Должно быть, эта женщина плакала. От её воя сознание Кэтсу прояснилось.       И его прорвало.       Кто-то его нашёл. Попытался коснуться, на что он протестующе зашипел. Кэтсу громко всхлипнул — сам не помнил, когда разревелся. Как бы ему ни хотелось обмануться, правда была слишком очевидна. Они умерли. В этом взрыве ни Шисуи, ни Наруто выжить не могли. Его самого спасло только то, что он упал в сырую ложбину. Будет удивительно, если от них вообще что-то осталось, кроме ошмётков… Следующий всхлип он не подавил, как и все прочие. Кэтсу выл, мышцы лица сковало в гримасе истерики, сопли размазались по лицу, слезы бесконтрольно текли по щекам. Больше не было причин держать марку.       Он не успел. Опять.