fox rain

      Бог мёртв. Он думает об этом уже давно. Вовсе не из-за того, что так твердил Ницше, а он в третий раз открывает для себя того же Заратустру, страница за страницей заставляя слова сглаживать острые углы. Не из-за того, что он верит в то, что нельзя заменять развитие пустой верой во Всевышнего, хотя мог бы просить на коленях последнего отмотать время назад. Он просто знает, что Бог мёртв. Мёртв для него и для многих других. Иначе он не поступил бы так, как поступил с ними. Не отнял бы то, что каждый из них ценил больше собственной жизни.       Ему хочется думать, что у всего этого была какая-то цель. Что у всего этого был какой-то тайный смысл, и сложившаяся ситуация не является простой причудой судьбы. Нельзя так просто играть с ним. Нельзя так просто давать, а затем отнимать. Выдирать с корнем из самого сердца, крошить душу, разрывая тончайшие нити, пронизывающие всё существо. Он ведь совсем не железный, чтобы раз за разом всё это в своей голове прокручивать. Чтобы раз за разом вариться в собственном маленьком аду, в который верить начинаешь только из-за того, что боль практически физической кажется.       Он думает, что человек — это грязный поток. Что надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым. Так говорил Заратустра, так думает и он, глядя на людей, перепрыгивающих лужи за окном маленькой кофейни. Каждый человек, которого он пустил или пустит в свою жизнь, — и поток, и море в то же время. Грязный или не очень, а он всё равно принимает их в своё море. Принимает, даёт менять себя. Только проблема в том, что они иногда пересыхают. То, что некогда наполняло до краёв, заставляя сердце биться чаще, просто исчезает, заставляя его болезненно сжиматься и тянуться к чужому морю. И пусть Ницше не совсем это имел в виду, но ему хочется понимать это именно так.       Намджун губы поджимает и на полях книги пометки делает ровным почерком, чтобы не забыть. Он хочет подумать о чём-то позже, не сейчас. Слишком много мыслей, и за все хочется уцепиться, чтобы занять себя. Нет-нет, Ким не претендует на роль самого умного парня на районе, да и вообще не пытается казаться кем-то, кем он не является на самом деле. Просто ему тяжело. А в такие моменты он обращается именно к книгам, в которых спрятаться можно не хуже, чем в собственной квартире под одеялом или за бутылкой чего-то более крепкого, чем соджу. Его спасение — рассуждения. Его тюрьма — воспоминания. Его враг — он сам.       Вот только… Он ведь больше так не хочет.       Поэтому книга откладывается в сторону. Устал. Устал прятаться, понимая, что так поступают только трусы. Именно трусом он себя и считал, хотя таковым вовсе не являлся. Прятался от самого себя, чтобы пережить ту боль, то горе, которое казалось ему просто неподъёмным. Но иначе он просто не мог. Иначе он просто не справился бы сам. Не смог бы без него. Хотя выбора у него уже больше нет. И вроде как придётся доставать себя с самого дна самому.       Горячий чай разливается теплой волной по телу. Намджун кофе не любит. Прямо как он. И от этого, честно говоря, проклятый чай возненавидеть хочется, потому что с каждым глотком он всё больше и больше болезненный ком в горле ощущает. И глаза почему-то на мокром месте, хотя обещал себе, что больше не допустит этого. Это всё из-за того, что Намджун любит до сих пор. Да и не перестанет любить только из-за того, что человека больше нет. Просто ему время нужно для того, чтобы возместить всё то, что он отдал другому морю.       Он закрывает глаза, снимает очки, холодными пальцами переносицу потирая. Он всё ещё чувствует его рядом. Слышит заливистый смех, видит яркую макушку и чувствует ветер, гуляющий в его волосах. Тёплые пальцы, маленькая ладошка в его руке. Она смотрится правильно, словно на своём законном месте. Он помнит многое, если не всё. Перебирает воспоминания в голове, словно это что-то изменит. Раз за разом. Он просто… помнит. То, как было больно смотреть на него. Как некогда пылающее румянцем лицо постепенно осунулось. Как он с каждым днём угасал на глазах. Выцветал, словно старая фотография. Только всё ещё улыбался, каждый раз встречая его в больничной палате своим «Намджун-а!». Даже если тот отходил всего на несколько минут.       В его ушах до сих пор стоит тихий писк приборов. Он словно въелся под кожу, как и его дыхание. Неровное, хриплое. Блондин помнит его слёзы, которые готов был сцеловывать, и пробирающее до дрожи «я так не хочу умирать, хён». Больничную рубашку, сползающую с плеча, едкий запах лекарств. Он всё это помнит. Помнит время, когда парень не был привязан к постели. Когда они были самыми близкими друг для друга, лучшими друзьями. Он ведь никогда не скрывал, что любит его вообще-то. А тот знал всегда, только взаимностью не отвечал, потому что «ты для меня как старший брат» и «давай не будем делать друг другу больно, хорошо?». Только вот всё равно было больно.       Намджун давно готовил себя к его уходу, хотя всегда надеялся на лучшее. Просто понимал, что химиотерапия не помогает, а ему говорил, что тот обязательно поправится. Что тот вот-вот пойдёт на поправку. Сам же знал, что с каждым днём всё хуже и хуже. Он угасал на глазах, рассыпался в его руках. Из энергичного и шумного он превратился в тень самого себя. И тот прекрасно понимал, только всё равно улыбался на его «всё будет хорошо, малыш, не бойся». Потому что знал, что тот так любовь свою проявляет.       Ким тоже боялся. До дрожи в пальцах боялся каждого его вздоха. Боялся всякий раз, когда видел закушенную губу и сведённые брови — ему больно. Знал, что больно. Поэтому просто жал на кнопку, вызывая медсестру. Проводил сутки у его постели, мягко разминая озябшие пальцы. Читал ему книги полушёпотом, чтобы спалось лучше. Всё принимал и понимал. Даже то, что младший любит совсем не его.       — Давно не виделись, — хриплым, совсем прокуренным где-то над ним.       Намджун глаза потирает, чтобы стереть следы непрошеных воспоминаний и слабости. Очки надевает и поднимает голову, запоздало понимая, что обратились всё же к нему. Ему бы встать и поприветствовать, но хорошо знакомый брюнет уже устроился напротив, поставив перед собой кружку. Ким помнит почему-то даже то, что тот терпеть чай не может. Только кофе. Чёрный, крепкий. А сахар в нём воспринимает как личное оскорбление. Ещё он курит много. Даже сейчас его рука невольно дёргается к карману, в котором наверняка покоится пачка. Всё потому, что нервничает.       — Хён, — выдыхает Ким, откидываясь на спинку стула.       Ему видеть мужчину не хочется, хотя вроде бы друзья старые. Прошли через столько, что многострадальные огонь с водой и медными трубами кажутся издёвкой. Ведь он сам назначил встречу в старом кафе, которое все трое найти могли с закрытыми глазами. Место, в котором разминуться никак не получится. Только вот взгляд сам собой ускользает куда-то за окно, лишь бы не пересекаться с чужим. Младшему хватило уже того, что он увидел. Ему тоже тяжело. В какой-то степени ему даже ещё тяжелее. Ведь именно его губы помнят последний вздох. Именно его руки хранят воспоминания о хрупком теле, о холодных, но мягких прикосновениях. Тех самых, что дарил в последние секунды.       Он просто боится смотреть на него. Потому что в глазах напротив отражение собственной боли видеть не хочется. Он просто не готов к этому. Пусть и прошли уже добрых три месяца, даже больше, но он не готов. И не знает, будет ли способен когда-нибудь принять это.       — Давно же ты меня хёном не называл, — Джун буквально кожей чувствует его ухмылку. — К чему такой официальный?       — Разве ты не старше?       — Когда тебя это останавливало?       Ким головой слегка качает, с горечью понимая, что он всё равно скучал. Что нельзя вычеркнуть людей из своей жизни в один миг, сколько бы боли они не проносили. Нельзя просто взять и перечеркнуть всё то, что было между ними. Сколько бы злости и боли ни накопилось, а старший для него всё равно другом остаётся. Просто выбрали не Намджуна. Вот и всё. Он думает так. Вернее, хочет так думать, но выходит всё, как всегда, из рук вон плохо.       За окном вновь дождь начинается. Мелкий, пока что, но он вот-вот грозит разразиться ливнем. Ливнем, который закончится уже через несколько минут, но всё же заставит людей поискать себе укрытие. Заставит их побегать, ругать себя и сыпать негодованием. Дождь идёт, а туч нет. Солнце яркое, кожу ласкает. А небо плачет, словно теряет что-то важное. Намджун его прекрасно понимает и совсем не осуждает. Прав на это не имеет.       — Как ты? — выдыхает, прерывая затянувшуюся паузу. Хотелось бы сказать, что вовсе не неловкую, скорее привычную. Знакомую. Ту, которую обычно делишь с кем-то по-настоящему близким. Так ведь раньше и было. Только с течением времени она чуть тяжелее всё же стала. Ровно на столько, чтобы её прервать хотелось как можно скорее, а потом оставить позади всё это.       Мужчина пальцами по кружке перебирает и на блондина тоже не смотрит. Губы поджимает, словно слова подбирает. Боится сказать лишнего, взвешивая каждое. И младший его хорошо понимает. Так хорошо, что торопить не собирается. Он прекрасно знает, что это ни к чему не приведёт. Бессмысленная беготня за ещё более бессмысленными ответами и решениями. Теперь им уже некуда торопиться.       — Тебе честно или официальную версию?       — А они отличаются? — Джун бровь слегка изгибает, дескать, даже так.       — Кардинально, — эхом отзывается брюнет напротив, оглаживая большим пальцем ручку кружки.       — Тогда лучше честно.       Джун почему-то думает, что стоило выбирать второе. Просто потому, что о первом варианте он и так хорошо осведомлён. Потому что у них один вариант на двоих, так уж выходит. С небольшими погрешностями и недочётами. Но в целом именно так. Глупо отрицать, но и принимать не хочется совершенно.       — Если честно, — начинает брюнет, а Ким на себе тяжёлый взгляд чувствует. Такой тяжёлый, что под ним раствориться хочется на мгновение. Только так, чтобы больше не ощущать его кожей. — То чуть больше трёх месяцев назад я своего парня похоронил. Он у меня на руках умер. И если ты помнишь, он…       — Я помню, — перебивает Джун, возвращая взгляд к лицу старшего. В голосе брюнета обвинение слышится, а блондин такое терпеть не готов. Он ни в чём не виноват перед ним. Так нельзя. Это именно он все эти страшные два года провёл рука об руку с тем, кто всегда оборачивался на другого. Он охранял его сон, а не кто-то другой. И он всё прекрасно помнит. К сожалению, даже попытаться забыть не может. Ни на минуту из головы не выпускает и проклинает себя за это. — Не делай вид, словно я виноват в чём-то. Он был и мне дорог.       Стул слегка скрипит, а лицо становится ближе. Собеседник наклоняется вперёд, вынуждая чувствовать себя не на своём месте. Он всегда так делал. Вот и сейчас. Руки на столе складывает и смотрит пристально из-под своей растрёпанной чёлки. Под глазами тени залегли, кожа ещё бледнее, чем была раньше. Резкий контраст с чёрной кожаной курткой. Словно он весь соткан только из чёрного и белого. Человек, в котором просто не существует полутонов. Нет места для них.       — Раз это не вина, тогда что? — мужчина смотрит пристально, словно пытаясь считать ответ по лицу. — Почему ты избегаешь меня?       Ким смотрит на него в ответ и пытается понять. Неужели он действительно не понимает? Почему? Потому что больно. Потому что он видеть его не может. Не может не думать о том, что именно его он хотел видеть в последние минуты. Что именно его чувства он принял, позволяя быть ближе. Его он не лишал возможности держать в своих руках и называть любимым. Ему позволял касаться губ и успокаивать, когда было особенно больно. Ему всегда было больно, только признаваться не хотел и тихо стонал в подушку. Не давал к себе прикасаться. Его же звал во сне и наяву. Хотя чаще всего брюнета не было рядом, потому что страшно было. Страшно было видеть то, как постепенно угасала жизнь.       Намджун его простить не может. Хочет очень, но не может. Всё ещё хорошо помнит совсем тихие, словно шелест листьев «ты можешь позвать его?» и «он ведь приходил, правда?». Помнит, как тот просил дать позвонить ему. А в ответ слышал только гудки, на которые всегда отвечал «наверное, он просто работает» и потом обязательно добавлял «тебе ведь тоже на работу нужно, почему сидишь здесь?». Он ведь даже сказать ему не мог, что давно уволился с работы. Продал всё, что мог, чтобы помочь ему. Что он буквально живёт у его постели, потому что любит до безумия и отпустить не может просто так. Джун ненавидит его за это. Ненавидит за то, что заставлял ждать того, у кого больше не было времени в запасе.       — А чего ты хотел?       — Чтобы мой друг был рядом. Чтобы мы справились с этим вместе.       Намджуну и смешно, и плакать хочется. Хочется сказать о том, что его никогда рядом не было. И что это именно блондин у его кровати провёл последний год, боясь оставить его надолго. Что это именно он терпел все перепады настроения и депрессию. Он уговаривал на ещё один курс, призывал не сдаваться и настаивал на обезболивающих. А он просто появлялся. Иногда на неделю, давая Джуну возможность немного прийти в себя, подумать, а иногда и на несколько часов. Потом прятал за работой свой страх, зарываясь в бумагах, прикрываясь встречами. Все они это понимали. Просто кто-то всё же верил в лучшее. Верил до последнего вздоха.       Ким совсем не из стали. Он давно уже высох изнутри. У него просто нет сил, чтобы принять кого-то в свою жизнь снова. Нет сил даже на то, чтобы помочь тому, кто некогда другом был. Потому что… Потому что это не его вина. Ему не за что винить себя. И он не позволит перекладывать чужую вину на свои плечи. А ведь, кажется, именно это старший сделать и пытается. Навязать своё чувство вины человеку, который виноват только в том, что не уберёг самого дорого человека в своей жизни от такого выбора. Что не сказал ему в лоб о том, что у него очень скверный вкус и этот парень никогда не сможет стать его опорой. Джун ведь прав оказался.       Он не хочет смотреть на него. Не может просто больше. Только провожает случайных жертв дождя взглядом. Они скрываются от крупных капель под сумками, папками и зонтами. Джун же дождь понимает. Тот тоже потерял многое.       — Юнги, скажи, — спустя несколько долгих секунд наконец-то выдаёт блондин, — ты знаешь, почему этот дождь в Корее называют лисьим?       Знает, что брюнет хмурится. Просто чувствует это, потому что знает его хорошо. Словно Намджун спросил самую странную вещь на свете, да ещё и на каком-то иностранном языке. Возможно, так оно и есть на самом деле. Только вот Киму это кажется вполне логичным.       — К чему ты это?       — Не знаешь, так ведь?       На губах младшего невольно болезненная улыбка появляется. Слишком хорошая память. Другие бы только радовались, а он проклинает. Ему совсем не нравится то, что он помнит. Не нравится помнить его глаза и губы. Помнить голос и смех. Совсем мягкий характер, заставляющий удивляться тому, как такой человек может существовать вне книг или любовных дорам. Дурацкие привычки, от которых каждый раз смех сдержать не мог. Он был лёгким, солнечным. Таким, от которого сердце замирает при каждом взгляде. И всё это в одном единственном человеке, который умудрился уйти слишком рано, осушив целый океан.       — Есть много вариантов, — произносит блондин, сцепляя руки на коленях. Взглядом провожает прохожих, словно сил пытается набраться от их суеты и вида не подавать, что с каждой секундой уйти отсюда ещё больше хочется. — Но мне больше нравится тот, в котором Небеса влюбляются в Лисицу. Небеса больше всего на свете любили свои облака, тучи и… — Джун усмехается собственным мыслям, потому что тот и правда был похож, — Лисицу. И вот однажды Лисица выходит замуж за Тигра. Не нужны ей Небеса. Но Небеса так полюбили Лисицу, что не могли омрачить её свадьбу своей печалью. Небеса плакали, но прятали свои тучи за солнцем. Прямо как сейчас. И в тот день, когда его не стало.       Дождь в подтверждение только усиливается. Капли крупные бьют в стекло, словно всем своим видом пытаясь сказать, что именно так оно и было. И что в тот самый последний день именно под ним парень стоял, глядя на знакомое окно больничной палаты. Телефон сжимал, а на том конце слышал шепелявое «он просто уснул». Он уснул, а Ким не успел. Каких-то несколько минут не хватило для того, чтобы сказать «прощай». И это единственное, о чём он сожалеет.       Джун на старшего взгляд переводит, пытаясь найти в его глазах понимание. А находит почему-то налёт стыда. Словно ему стыдно за выбор Лисы или Тигра. Может даже за друга, несущего бред какой-то. Только блондин понимает, что тому за себя стыдно. Он ведь прекрасно знал о том, что у Кима чувства к младшему были. Что тот ему заменял всех. Даже не так. Они друг другу всех заменяли. И Юнги просто другом был. Просто наблюдал. Вот только в какой-то момент всё с ног на голову, и вот уже младший шепчет о том, что он, кажется, влюбился. И что этот кто-то не заоблачный принц из глупых сказок, не принцесса даже, не Намджун, а самый простой Мин Юнги. Тот, кто только и знает, что смотреть искоса и возмущаться.       Нет, Юнги не плохой совсем. Просто выходит так, что блондин в какой-то момент лишним стал. Для того, кто дороже всего был. Он ведь отдал ему всё. Всего себя. Опорой для него оставался в любом случае. А по итогу… тот всегда ждал другого. Всегда спешил к нему, что бы ни случилось. Больно становилось всякий раз, но он терпел. А теперь уже терпеть смысла нет никакого.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Я был для Чимина небом, хён, — выдыхает младший, пожимая плечами. Дескать, вот так всё просто. А ты и не замечал, не так ли? — Когда ты стал для него тигром, — подаётся вперёд, понижая голос. Чтобы глаза в глаза напоследок. Он просто должен его понять. Слово за словом. Медленно, ровно. — Поэтому просто не будь эгоистом. Не обвиняй меня в том, в чём я не виноват. Не заставляй меня проходить через всё это ещё раз с тобой. Не жди от меня, что я буду отвечать на звонки. Не проси быть рядом. Не сейчас.       Проговаривает всё по слогам почти. Чётко, чтобы сомнений не осталось — им не по пути больше. Джун только сейчас понимает, что собственные руки сжимает так, словно сдержать себя пытается. Оно почти так и есть. Он пытается сдержать боль, тревогу, скорбь, непрошеные слёзы и всё то, что копится в нём так долго. Будто бы ещё чуть-чуть, и его прорвёт. Они причинили друг другу достаточно боли. Столько, что на несколько жизней вперёд хватит. И повторять это всё больше не хочется.       Именно поэтому младший здесь. Чтобы сказать всё это. Чтобы больше его не тревожили. Дали просто вариться в своём котле столько, на сколько сил хватит. На большее он не способен теперь. Только вот Юнги смотрит в ответ так, словно его предали. Не понимает, кажется, что тянет того ко дну.       — Мне тоже больно, Намджун, — почти шепчет брюнет, заставляя парня взгляд отвести.       Не понял, да и не поймёт. Этого и следовало ожидать.       — Я знаю, поэтому и прошу тебя, Юнги. Нельзя мешать чужую боль со своей.       Ким больше не будет надеяться на то, что его кто-то побережёт. Что ему кто-то время даст. Он любил их. Любил их дружбу. Любил саму идею того, что у него есть только эти люди. Он всё ещё любит Чимина, и вряд ли так скоро любить перестанет. Только чтобы излечиться от собственных ран, всё же обязан оставить всё позади. Даже себя прошлого должен потерять в этом дожде. И он начнёт с малого, постепенно. Поэтому закрывает глаза на секунду, прежде чем подняться. Успокоиться нужно. Не здесь, не сейчас и не с ним.       — В следующий раз, когда мы столкнёмся где-нибудь случайно, давай притворимся незнакомцами.       Чувствует хватку на своём запястье, стоит только подняться. В голосе паника, будто его из дома за неуплату выгоняют. Юнги не привык терять. Привык только хвататься в надежде на то, что его не оставят. Но блондин больше не может. Поэтому мягко чужую руку отстраняет и несколькими пальцами по столику книгу передвигает ближе к старшему. Оставляет часть себя здесь и сейчас. Ту часть, что заставляла его прятаться. Чтобы не было соблазна вернуться. Просто больше не будет об этом думать. Уж точно не об этом.       — Так нельзя, Джун!       — Просто давай постараемся, хён.