И даже крика не слышно

— Вы только посмотрите на это, — тянет Эрик язвительно. — Ты самоубийца или же просто дурак, убогий? Ребята из других фракций хохочут, а парень в серой одежде безразлично пожимает плечами и отвечает: — Я хотя бы не мудак. Все замолкают. Эрик скрипит зубами. Кем бы ни был новенький, он его уже ненавидит.

***

Отречённый, Тобиас Итон, после первых испытаний оказывается одним из лучших. Не заводит ни с кем особенно тёплых отношений, держится отстранённо, но дружелюбно. Бесит. Как же бесит. На тренировке он колотит грушу так сильно, что инструктор качает головой и произносит: — Руки будут в мясо, Эрик. Он игнорирует предупреждение и лупит сильнее. И ещё. Почему-то не становится легче. Они с Тобиасом оба перешли из других фракций, и если кому и быть лучшим, так это ему, а не пацану из Отречения. — Ты бы послушал Марка. — Итон оказывается вдруг перед ним и вещает всё это с рассудительностью и какой-то странной снисходительностью. Пусть он лучше заткнётся. Пусть он уйдёт, потому что у Эрика едет крыша. У него какой-то нездоровый переклин, особый загон, что расползается отравой в крови и жужжит на подкорке. — Не нуждаюсь в твоих советах. — Скоро заканчивается первый этап инициации, если угробишь себя, можешь вылететь. — Не говори, что не был бы рад. Тобиас смотрит на него недоверчиво и отвечает: — Странно, что ты думаешь так. Он уходит, оставляя его одного. Что, блять, это было сейчас?

***

— Эрик, Тобиас, — командует Дебби. — Дерётесь друг против друга. Итак, никаких запрещённых приёмов, о которых мы уже говорили. Задача — вывести противника из строя, самому выстоять. Победитель получает дополнительные очки, соответственно, шанс после спарринга сдать позиции в рейтинге минимален, — объясняет она. Эрик встречается с ним взглядом. — И не думай, что я подарю тебе победу, убогий. — Ну почему же? — Он щерится. — Я рассчитываю забрать её честно. Эрику хочется выбить из него дух, чтобы не ухмылялся, не насмехался так открыто, так ненавязчиво, чтобы не смотрел. Чтобы он просто, блять, перестал смотреть своими бездонными глазами — в них, кажется, так и не исчезло понимание и стремление понять, присущее всем отречённым. Надолго ли, Эрик не знает. Он сделает всё, чтобы выбить из него это. Он попытается. Они кружат по рингу — никто не решается нанести первый удар. Итон худее, по крайней мере, пока, — мышечную массу не нарастить так быстро, а ещё он ниже ростом, но ловкий, уворачивается хорошо. Удар. Эрик попадает. Тобиас дышит сбито и шипит — на скуле точно будет наутро синяк. Эрик должен сосредоточиться. Не может. Потому что Итон оказывается так близко, что дышать, вопреки всему, не выходит. Он совершает ошибку. Он отвлекается. Тобиас проезжается ему по виску, задевая бровь. Бьёт снова, и надо бы защититься, надо бы выплеснуть злость и победить его, как себе обещал. Удары ни о чём, вполсилы, будто блеклые копии того, какими должны быть. Ещё один. Тобиас отшатывается, но всё же стоит на ногах. Вскидывает глаза на него — тёмные, будто чёрные дыры. И Эрик падает, Эрик летит, не помня себя. Это будет стоить ему места в таблице. Это будет стоить ему авторитета. Это будет стоить ему места среди бесстрашных, наверное. Это сраный нокаут, потому что их сражение перестаёт иметь всякий смысл. Прежде чем упасть на мат, Эрик признаёт, что Тобиас выиграл давным-давно.

***

— Всё ещё расстроен из-за спарринга? — Татуировщик, кажется, Кевин, давит на больную мозоль. — Брось, ты не оказался за чертой. Не повод унывать. Эрик молчит — огрызаться просто-напросто нет сил. Его внимание привлекает каталог. …Его удар по виску и мазок по брови. Убогий. И бьёт так же… Где-то там, в Яме, все прошедшие первый этап веселятся. Где-то там он смеётся и безумно гордится собой. Тем, что стал первым. …И будто бы страх в его глазах… Что за чушь?.. — Хочу пирсинг чуть выше брови. Кевин хмыкает. — Необычный выбор. — Мне не нужна банальность. Ему нужно напоминание о собственной слабости. Слабости, которой он не поддастся больше.

***

— Страшно, Итон? — спрашивает ехидно. — Ничуть, — снова пожимает плечами. Как же бесит это. — Не забывай, кто сместил тебя с первого места. — И подмигивает. Сучоныш. Научился показывать зубы? Ну-ну. Они ждут в коридоре, чтобы пройти следующий тест. Лидеры расплывчато пояснили, что будет проверяться их психологическая устойчивость. Кейт, урождённая бесстрашная, выходит из комнаты и трясётся. — Пауки… Так много. Гадость какая. И дым… — шепчет потерянно, смотрит на свои руки и вздрагивает. Будто не может прийти в себя. Её взгляд полон ужаса. Тобиас подходит к девчонке и усаживает её рядом. — Всё хорошо, слышишь? — Он накидывает свою куртку ей на плечи. Её постепенно перестаёт колотить. — Спасибо. — Она сжимает его руку. Мило до омерзения. Нахрен всё это. Что бы ни было там, за дверью, он в этот раз не прогнётся.

***

— Вы слышали? У него четыре страха всего! — раздаётся трескотня в спальне. — Как это вообще возможно? Эрик прислушивается. — У кого? — спрашивает с раздражением. — У Тобиаса, — отвечает Элен и продолжает что-то рассказывать своей подружке. Четыре страха. Эрик вспоминает пейзаж, как одна жуткая картина сменяла другую, и его личные восемь кругов ада, казалось, никогда не закончатся. Сука. Паршивец обошёл его и здесь. Он выходит скорее из комнаты. Надо отвлечься. Интересно, в зале есть кто-нибудь прямо сейчас? Направляется туда. Горит свет. Кому-то не спится? Эрик не удивляется, когда слышит голос Итона: — Ненавижу тебя, ублюдок… Ненавижу… Он бьёт манекен. Так странно. Так чертовски знакомо. Ярость, от которой в горле горячо, а в груди разверзается бездна. — Кто же так разозлил нашего бесстрашного героя? Он вздрагивает. Прерывается. Поворачивается и цедит: — Что тебе надо, Эрик? И смотрит. Опять пригвождает к месту одним лишь взглядом. Эрик попадается в ловушку, Эрик позволяет капкану защёлкнуться, потому что в тёмных радужках — море боли. Будто он голый, совсем беззащитный. — Не смотри, блять, — просит, почти умоляет. — Не смотри. Под кожей лентами змеится безумие, и ничего уже не отмотать назад. Оно вяжет желание сделать больно в узел и тянет, тянет нестерпимо. А на смену ему приходит другое — сокрушающее, дробящее на куски, в пыль. Опасное. Ненормальное. Эрик сдаётся. Подходит ближе, не отдавая себе отчёта в том, что творит. Наблюдает за недоумением в глазах Тобиаса — кто-то должен сказать ему, что стоит лучше контролировать себя, но явно не Эрик. Слова застревают на полпути, и слетают предохранители, и он не понимает, не соображает совсем ничерта. Ближе. И ещё. Так, что его дыхание у Эрика на губах. — Так кроет, как ты не понимаешь? — шёпотом, что рвёт перепонки в ночной тиши. — И ты ещё перешёл из Эрудиции... Рывок — и губами в губы, до одури хорошо, и так нужно. Эрик больше не думает, что они соперники, что завтра, возможно, будет поставлена точка, и для кого-то из них инициация закончится плачевно. — Придурок… — хрипит и снимает с него футболку. — Учусь у лучших, Эрик, — тянет гласные в имени, чем так невозможно выводит, злит. Льнёт ближе и ведёт его к матам, спотыкаясь. Они падают, наплевав, что останутся синяки. Они их ещё пару недель назад перестали считать. — Не здесь… — Мне похер, я тебя не пущу. Эрик сжимает его запястья и седлает бёдра. И вновь целует. Резче, глубже. Слышит рык, что рвётся из глотки, и слизывает стоны один за другим. Охуенно. А Тобиас больше не протестует. Он дёргает край кофты и языком мажет по животу и груди, и поднимается всё выше и выше. Сумасшедший. — Тоби… И замирают оба. От того, сколько всего в этом имени. — Просто не останавливайся. И рукой проводит по волосам, без злости, и как-то неправильно. Так, как между ними быть не должно. Эрик знает: это конец. Это грёбаный конец. Эрику плевать, пока он так близко, что не жаль и умереть. Тобиас смотрит на него, и внутри всё переворачивается. Он сплетает их пальцы — тащит за собой, приглашает переступить черту, сделать шаг в пустоту. Они оба катятся в пропасть, и даже крика не слышно. Так хорошо. Эрику плевать, если они разобьются. Потому что этой ночи у них никто не отнимет.