И даже крика не слышно

Он выхватывает знакомый силуэт среди прохожих в центре Чикаго — того, что ранее звали оплотом человечества, вершиной цивилизации лицемерные твари, поделившие общество на правильных и бракованных. Не верит своим глазам. Фор один, без убогой, и Эрик презирает себя за то, что всё ещё (несмотря на то, что не имеет никакого права) придаёт значение подобным вещам. — Тобиас, — шепчет так тихо, что не слышит сам. Он напрягает плечи и сжимает руки в кулаки. Застывает каменным изваянием, словно не может (или не хочет?) поверить. Поворачивается. Нарочито медленно. У него на лице написано удивление и ужас одновременно. А ещё, судя по расползающейся улыбке, радость, или хотя бы какое-то её подобие, блеклая копия. Или он вконец спятил? Фор молчит. Эрик насчитывает пять ударов сердца, когда он подлетает к нему и врезает со всей дури. Отрезвляет. Вводит в ступор и так охуенно прочищает мозги. — Я уже и забыл, каково это, — шипит, вытирая кровь с разбитой губы. — Иного не заслужил, — отрезает Фор, но не уходит. Эрика так и подмывает задать ему с десяток вопросов поязвительнее, но он теряется. Не знает, что делать, как вести себя. Грудь Тобиаса вздымается от судорожных вдохов и выдохов, и Эрик прикипает взглядом. Впечатывается, влипает в него целиком, как и раньше, до войны, где нет добра и зла, только запредельные амбиции власть имущих. Он смотрит в его глаза и больше не находит себя, и уже не понять, где он сам. Забывает об этом. Теряет себя, подсознательно всё ещё ему доверяя. — Нам, очевидно, предстоит долгий разговор, — заключает Тобиас, и Эрику остаётся лишь заторможенно кивнуть. Он уже на волне тотального подчинения, безраздельного желания отпустить ситуацию. Впервые он поймал это чувство, когда им было шестнадцать: пугающее доверие к пацану из Отречения прорастало в нём, несмотря на сопротивление и попытки убежать, притормозить. Незнакомое ощущение умиротворённости и отчаянное стремление довериться, доказать, что ему тоже можно верить, пустило в нём корни, как бы он в себе их не душил. Он до сих пор не способен противостоять Тобиасу. Вопреки глубочайшей пропасти, что их разделяет. Им далеко не шестнадцать, а он так и не научился с этим справляться.

***

— Почему ты остался? Он осматривает обстановку в квартире Фора: минимализм и сдержанность. Всего одна комната, что ничуть не изумляет: в Бесстрашии выбивают напрочь тягу к роскоши. Почти как в казарме, но всё же с налётом уюта, домашнего комфорта. Это похоже на место, куда он любит возвращаться. Фор снимает куртку, аккуратно кладёт её на кровать. Эрик отвлекается от ряда фотографий у зеркала. — Потому что от себя не убежишь. — Он пожимает плечами. — Разве не так ты любил говорить? — У меня же получилось, — парирует он, и ехидство испаряется тут же, когда Фор подходит к нему, цепляет подбородок пальцами и глядит пристально прямо в глаза. Запрещённый приём по-прежнему действует безотказно. Всегда. Вне зависимости от того, дрались они или трахались после. Или же просто курили в спортзале, сидя на матах, наслаждаясь иллюзией покоя. — Да ну? Он сомневается. Бесит. Ведёт себя так, будто ничего не произошло. Будто не было нескольких лет, а Эрик мчался со всех ног от воспоминаний, хватких, душащих, сладостно-ненавистных и тягуче-болезненных. Он всего-навсего хотел оказаться подальше от чёртового города и переждать бурю. Не лезть в самое пекло событий, отсидеться. Смириться. И никогда, ни при каких обстоятельствах не наступать на те же грабли. Не поддаваться соблазну. — Ударишь? — Не привык повторяться. Между ними несколько дюймов, и Эрик понемногу плывёт. Тобиас и не собирается отстраняться. Подушечками пальцев проходится по скуле, держит. Не отпускает. — И что на моё присутствие здесь скажет убогая? — выпаливает и, кажется, получается произнести это с похуизмом, максимально равнодушно. Фор хмурит брови в неподдельном недоумении. Секунда. И ещё. Смеётся. — Всё такой же ревнивый ублюдок. — Он наклоняется к его шее, а у Эрика бегут мурашки по коже от его горячего дыхания и шёпота, разжижающего мозг. — Когда система фракций развалилась, она осталась с Калебом в Центре генетических исследований за границей Чикаго. Защита — и без того хлипкая, возведённая впопыхах, шаткая — рушится с грохотом. Раскалывается на куски под его прикосновениями. Он ломает. Как и сотни раз до не ведётся. Не отступает. Ломает шаг за шагом, оставляя неприкрытые, голые эмоции. Разъедающие кислотой чувства. Он вскрывает слой за слоем, сдирает тонкие плёнки, подбирается к сути. Залазит руками в грудину и достаёт пульсирующее, так странно бешено бьющееся сердце. Стучащее, несмотря на то, что схлопнулось в тот день, когда Эрик спешно покидал город, понимая, что не готов становиться разменной монетой в мнимой гонке за первенство. — Зачем?.. Одно слово, что должно всё прояснить. На большее его сейчас не хватит. Они всегда были образцовым примером сущей катастрофы. Не друзья, не пара, любовники, что вечно кочуют от «я без тебя задыхаюсь» до «как же я, сука, тебя ненавижу». — Мне просто так необходимо кого-то ненавидеть. Точно мысли читает. Сканирует его с поразительной точностью. — Других кандидатур не нашлось? — Мы ведь оба лучшие, верно? Эрик готов поклясться, что он улыбается. Дразнит. Он сглатывает, с трудом проталкивая вязкую слюну. — Я же сжёг мосты, Тоби... Подошёл к делу с размахом, наблюдая (не)безразлично за тем, как тлеет то, что они оба могли бы постараться сберечь, но не стали. Выгорел изнутри и от себя оставил лишь невзрачное, тускло-серое пепелище. — Ты забываешь: спички всё это время были у меня. Фор целует, воспламеняя то, что умерло давным-давно. Снова подтверждая свою правоту.