И даже крика не слышно

— Я говорил тебе, Наташа, — шипит Эрик, изо всех сил стараясь притупить приступ ярости, что раскачивает что-то внутри, усиливает дрожь до абсолюта, — мы не будем в это лезть. Она хмыкает и смотрит на него снисходительно. — Вы уже по уши в этом. Мы все, — добавляет, будто без этого уточнения смысл от него ускользнёт. Эрик фыркает, не скрывая презрения. Он привык доверять своей интуиции, и она ему кричит: их вмешательство закончится крайне дерьмово. — Ну же, Эрик, где твоя склонность к авантюрам? — Наташа приподнимает бровь, чем ещё больше выводит его из себя. Это глупо, он признаёт. И ещё год назад он бы бросился в гущу событий из праздного любопытства, в самое пекло, но сейчас... Ему так непривычно страшно, и этот страх жрёт его изнутри, не оставляя и живого места. Не за себя, нет. — Тебе ведь тоже есть, кого терять. — Он не спрашивает. Утверждает скорее. Её лицо не выражает никаких эмоций, но он знает: это фальшивка. Огонёк в глазах гаснет, и она отрезает: — Не дайте Джанин Мэттьюс добраться до Послания основателей. Власть, сосредоточенная в камне, безгранична, она дурманит. Она оборачивается раньше него. Реагирует моментально — всегда готова к внезапному нападению, это уже больше чем рефлекс и инстинкт, то, что выжжено на подкорке, вбито годами тренировок, через кровь и боль. — Ты мне объяснишь всё позже, — дипломатично говорит Фор, подходя ближе. — Я Фор, приятно познакомиться. — Наташа, — отвечает с улыбкой она, и Эрик с грустью осознаёт: теперь у него нет ни единого шанса отвертеться. Только не с Тобиасом.

***

— И чем опасен этот камень, скрытый в Послании? — Он ерошит его отросшие волосы и оставляет поцелуи на ключицах. Находит в этом успокоение или не может утолить голод. Чёрт его разбери. Не то чтобы Эрик возражал. Тон Фора — скептично-игривый. Ложь. Обманка. Неистовое желание скрыть волнение. — Седьмой камень усиливает все предыдущие, по словам Наташи. — Мне стоит вскидываться по этому поводу? Когда он слышит нотки ревности, он смеётся. Громко хохочет, как уже давно не доводилось. И прежде чем поцеловать Тобиаса, насмешливо тянет: — Не думаю. Её парень пустит любому, кто посмеет как-то не так посмотреть на неё, стрелу меж глаз.

***

Уверенности не внушает ни крепкий здоровяк с молотом, что зовётся богом Асгарда, ни суперсолдат со щитом, очевидно отвечающий за поднятие боевого духа и пафосные речи, ни его друг с металлической рукой и убийственной решимостью во взгляде, когда они отстреливают врагов. Ему бы заткнуть вопящее на полную мощность дурное предчувствие, которое не даёт ему нормально дышать. Как предвестие, предзнаменование смерти. Не одной. Десятков и сотен. И ничего уже не поделать. — Не грузись, прошу, — шепчет Фор, почти дотрагиваясь до шеи губами. Рассыпает по коже мурашки табуном. Сводит с ума. Всё ещё. — Почему я не удивлён тому, что грядущий апокалипсис тебя ничуть не выбивает из колеи? Он напрягается. Всего на мгновение, но этого хватает, чтобы заметить. — Мы рискуем жизнями каждый день, Эрик. И не то чтобы у нас был выбор сейчас. Тобиас прав, разумеется. Но ощущение утекающего сквозь пальцы времени так прочно отпечатывается в подсознании, что превращает его в невротика, шарахающегося от собственной тени. — Я просто… — Сглатывает вязкую слюну, не осмеливаясь продолжить из идиотского суеверия всё испортить, сглазить. Полнейший идиотизм — накануне войны полагаться на предрассудки, но что им ещё остаётся? — Знаю, — отвечает Фор и мягко разворачивает его к себе. — Я тоже до одури боюсь тебя потерять. Эрик целует ещё сильнее, ещё жарче. Пытается сбежать и забыться. Стереть страхи, тревоги. Перебить отвратительный привкус горечи, что жжёт язык.

***

Он понятия не имеет, на что они надеялись. Каким образом строили глупые иллюзии в стиле Трис Прайор, как малые дети продолжали наивно верить, что всё выгорит, и камень не достанется Таносу. Что у них впрямь получится уберечь мир от катастрофы. Наблюдает, как в замедленной съёмке, за тем, как стираются силуэты людей вокруг. Как Кристина распахивает рот в немом крике — до них уже не доносится ни звука, ведь она просто развеивается по ветру, как если бы никогда не существовала. На лице Фора написан ужас. Он оторопело смотрит, как исчезает говнюк Питер, как уходят лучшие из лучших в Бесстрашии — куда-то, откуда можно и не вернуться. Внутри нарастает беспокойство. Скапливается тугим комом в грудной клетке, и это не беспочвенная паника, не чрезмерное, неоправданное волнение. Пальцы немеют, и Эрик не может согнуть руки. — Фор, блять, мне… Не то, всё не то. Времени уже нет. Нельзя упускать те жалкие секунды, что ему остались. Он касается заиндевевшей ладонью плеча Фора и просит, зная, что обречён: — Тоби, обещай мне. Обещай, что не станешь тонуть в горе. Обещай, что не сдашься. Не потеряешь себя, не позволишь утратам поглотить без остатка. Обещай. Эрик видит, как в родные глаза ядом вливается боль. Он не хотел. Он всего этого не хотел.