колыбельная / lullaby

1990. У него болит горло, а горячий чай или что-то, что Джарвис приносит ему через каждые несколько часов, мало помогают. Ему жарко и холодно, а голова предательски ноет. И Говард просто сказал чтобы он смирился. «Это грипп, парень, ты вовсе не умираешь. Теперь, возвращаясь к своей работе, ты видел насколько она небрежна? Серьезно, Тони, как часто я должен...» Это было столько, сколько он может вспомнить, прежде чем проснуться в постели. У него болит горло и в комнате стоит ощутимый запах лекарств. Вероятно Анна снова натирала его чем-то во время сна. Это помогает, конечно. Дышать немного легче, но это всё. Это помогает не во всем. Он пытается заняться чем-то новым. Новая схема для собаки-робота, которая ведет себя так же, как и настоящая, но не может сосредоточиться на ней. Все плывет перед его глазами. И он хотел показать это Говарду в эти выходные, показывая что все работает против него самого. И он был так уверен, что на этот раз Говард не станет ругать его за его очередное "ребячество". Серьезно, о чем он думал, показывая ему свои планы на капитана медведя, который ходит по кругу. Серьезно? Робособака нужная и необходимая вещь, и она может помочь...получить новую газету, хотя у Старков и был Джарвис для этого. Или служить верным другом для слепых людей. Может быть. Сначала он должен сделать все правильно, заставить собаку вести себя как настоящую, затем он может думать и о других вещах. Да. Но не сейчас. У него болит голова и он так устал. За исключением того, что он спал весь день, просыпался лишь только к чаю Джарвиса, бледнел, ведь сны его слишком угнетают. Он вздрагивает. Сны, не думай о них. Прекращай. Не спать. Не хочется вообще...не спать...Нет. Красный. Блеск металла. Крики. Вопли. Холод. Музыка? Он рывками проснулся. Дезориентирован. Кто-то держит его, шепчет. Кто же? Она начинает петь и качает его, обхватив его тело руками. Он дрожит и подавленно всхлипывает. -Тише, детка, тише - голос его матери. Она снова начинает напевать, наконец поет. Старая песня. Колыбельная. Одну, которую она пела ему, пока Говард не начал жаловаться, что он больше не ребенок, и она не должна относиться к нему как к таковому. Они долго спорили, и Говард в конце концов получил волю, и его мама лишь ласкала его после этого редко. Только когда Говарда не было рядом. -Мама! - выдыхает он, горло болит и пересыхает - перестань, я больше не ребенок. Нет, не ребенок. Он уже взрослый мальчик, и ему вовсе не нужна мама, чтобы петь колыбельную. Это так мило, хотя. Ведь она невероятно теплая, и если бы его нос не был так заложен, он уверен что пахнет она прекрасно. И её голос столь приятен, в то время, когда она поет и качает его. -Ты всегда будешь моим мальчиком, моим сокровищем. А теперь замолчи, позволь мне спеть - она ругает его, но мягко улыбается. И её голос такой знакомый, успокаивающий и сладкий. И с тех пор, как он услышал это в последний раз, он позволил ей. Положил свою голову ей на колени и дал погладить его. Мягкие штрихи сквозь влажные локоны. Он потный и угрюмый, его нос заложен как никогда. Его мама. Поет и ласкает его. Прошло так много времени, что он не может вспомнить, когда в последний раз кто-то трогал его, кроме мимолетных объятий, когда он снова отправляется в школу-интернат. Это так мило, и его разум вновь начинает погружаться в сон и... -Мария! Говард. -Мария, мы опаздываем! Конечно, какое-то очередное светское мероприятие, вечеринка, или что-то еще, куда Говард хочет потащить его маму. -Где...о, во имя всего на свете, Мария, это всего-то простуда. Он в порядке. Разве не так, парень? Он вздрагивает, чуть отползает от матери и садится. -Да, сэр. -Пойдем, мы уже опаздываем. Честно говоря я не до конца понимаю тебя. Когда он дома, ты нянчишь и лелеешь его. Если тебе интересно, то я считаю что пришло время ему вернуться в школу. Они получают через чур много свободного времени... Голос Говарда слегка ломается, когда они оказываются за пределами комнаты, и он отчитывает маму снова и снова. Она выглядит так прекрасно, и Говард не мог просто сказать "Ты сегодня очаровательна, дорогая". Ничего. Он вздыхает и вновь возвращается под одеяло. Теперь, когда рядом нет материнского тепла, он вновь один, покрывается мурашками и дрожит. Он быстро моргает несколько раз. -Старки не плачут. Спустя время приходит Джарвис с чашкой очередного чая в руках. Он стоит в дверях, м смотря на хрипящий свёрток на слишком большой кровати томно вздыхает. Мальчик дремлет, волосы спутанные и взъерошенные, а лицо красное. Его лихорадит. Джарвис ставит чашку и присаживается на край кровати. Мальчик всхлипывает и мечется, окованный сном. Дворецкий склоняется над ним, и убирая пару локонов с лица, начинает шептать. Ничего особенного, просто о том, как прошел его день, о ругани Анны и о прочем, тому подобном. Спустя время дыхание в восстанавливается и мальчик начинает дышать ровнее. Джарвис уходит, забирая с собой остывшую кружку чая. Сон сейчас важнее для маленького хозяина. За тысячи миль отсюда. Солдат садится на корточки в заброшенном здании, дуло его винтовки торчит прямо из окна. Он ждет. Ждет прихода своей цели. Холодно, падает снег и порой ветер порывает снег сквозь разбитое окно. Солдат не двигается. Тихо-тихо, неподвижно, тень. Вспыхивает свет в здании, на другом конце улицы. Цель у себя в доме. С ним женщина, но это не имеет никакого значения. Например, солдат снова поднимает голову, напевая вместе с песней в голове. Тихо, под его дыхание, если бы кураторы услышали это...Перекалибровка. Боль. Жар. Белый свет. Солдат дергает палец, и пуля вылетает с хлопком, сопровождая последующий полет криком из другого здания. Высокий и звонкий. Достаточно громко, чтобы любой проходящий смог бы услышать это. Женщина стоит в квартире цели и громко вопит, в то время как капли крови текут по ее лицу. Цель падает у её ног, его голова покрыта кровавой мякотью. Солдат встает, складывает винтовку и исчезает в темноте, тихо напевая себе под нос. Песня. Колыбельная, которая не исчезает, независимо от того, что делают кураторы, независимо ои того, как часто он попадает в кресло. Песня это...нет. Его единственная. Его песня. Никто не сможет отнять этого у него. Никто.