broken smile

Мне холодно. Здесь всегда холодно и всегда всем на это наплевать. Мне страшно. Каждый раз страшно, но им плевать и на это тоже.       Сколько это продолжается? Сколько я уже здесь? Который раз меня сюда притаскивают? Ответов на эти вопросы у меня нет. И никто мне их не даст.       Глаза предательски слезятся, но я убеждаю себя, что дело в лампе, что нависла надо мной, и в её ярком свете. Обвожу взглядом комнату, насколько позволяет моё положение на операционном столе. За время моего отсутствия ничего не поменялось. Провода, шумные приборы, назначения которых я не знаю, люди в белых халатах и военной форме. И он.       Как всегда в маске, как всегда взгляд полный безразличия и в тоже время презрения. Почему-то мой взгляд на нём всегда задерживается дольше положенного. Хотя я знаю почему… Знаю, но страшусь это озвучить даже в своей голове. Когда-то он был на моём месте. Его сломали здесь. И меня сломают также.       От картинок будущего, где я также стою и наблюдаю за мучениями других, меня отвлекает один из докторов. — Что ж, давайте начинать. Эксперимент А95, — он продолжает что-то говорить, но я уже не слушаю. Привычно закрываю глаза и готовлюсь к боли. Ничего не изменилось. И никогда не изменится. Боже, как мне хочется быть в безопасности. Я хочу быть в безопасности. Спаси меня, Боже. Три, два, один. Боль. Словно волна цунами, она сносит внутри меня всё, разрушает, топит. Тело сводит судорогой, я выгибаюсь и открываю глаза, хотя мне не хочется видеть, как безразлична им моя агония. Но что-то не так… Доктора в ужасе, военных больше нет.       В этот момент боль становится ещё нестерпимее, с губ срывается крик, и я вижу его. Это всего лишь сон, затуманенным, болезненным разумом думаю я. Всего лишь сон. Его глаза последнее, что я вижу…

***

2008 год       Окончить свои дни в психушке никогда не входило в мои планы, хотя я и не отрицала такого финала своей жизни. Ощущение оторванности от окружающего мира всегда было во мне, мне здесь нет места, я не принадлежу себе и этому миру. Странная. Чужая. С другой планеты.       В конечном счёте мои постоянные сомнения в реальности происходящего и мысли других на мой счет — вот, что довело меня до психиатрической лечебницы в Ноттингемшире.       Депрессия. Синдром деперсонализации. Док ещё думает, не приписать ли мне шизофрению, уверена, что в скором времени и она появится в моей истории болезни.       Когда-то я думала, что справлюсь, что смогу вылечиться, смогу стать нормальной, такой, как все. У меня будут нормальные, а не деструктивные отношения, однажды у меня будет семья, дети, а ещё хорошая работа. И я никогда не брошу своих детей, как это сделали мои родители.       Но проклятые сны рушили все мои планы. Слишком реалистичные, яркие, такими бывают воспоминания, не сны. Они и усиливали моё ощущение оторванности от этого мира, они побуждали всё больше сомневаться в том, что настоящее реально, всё больше вынуждая думать, что мои сны и есть моя реальность. Поэтому я продолжала мотать свой срок в психушке.

***

      Всё, что скрашивает мои дни здесь — книги и музыка. В особенности музыка. А, ещё сигареты.       У меня нет здесь друзей. В жизни до лечебницы не было, почему должны были появиться и тут? Думаете, раз мы больные, то нам легко найти общий язык, объединиться в своей ненормальности? Ошибаетесь. Конечно, многие общаются между собой, кто-то, кого можно счесть относительно нормальным, приписать под общие нормы, тот общается и с персоналом. Но не я. Стоило мне здесь оказаться, как я тут же выстроила вокруг себя стену. Ладно, стена выросла сама. Она всегда была, отделяла меня от обычных людей. Не знаю в чем дело, но люди всегда сторонились меня. — Ты другая, Эйприл, как бы ты ни старалась быть обычной девчонкой, тебе не стать ей. Да, у тебя есть сиськи и вагина, это единственное, что хоть как-то привлекает к тебе парней. В остальном же от тебя хочется сбежать. Это сказал мне мой первый парень. Это сказал мне первый парень, который меня трахнул, окей. Наши отношения, если их можно так назвать, не продлились и двух недель. Как он сказал, парням хочется от меня сбежать. Он и сбежал. Мне было семнадцать, ему двадцать три.       В школе мальчики не обращали на меня внимания, девчонки сторонились. Видимо во мне действительно было что-то устрашающее, что не давало им права издеваться надо мной. У меня не было друзей, но и врагов не было тоже.       Видимо семьи у меня не было тоже по причине, что я пугала людей. Наверное и мои родители обосрались при виде меня, поэтому швырнули на крыльцо монастырского приюта.       В лечебнице я разговариваю в основном со своим лечащим врачом, полным придурком. Не думаю, что он хочет мне помочь. Не думаю, что здесь вообще кому-то хотят помочь. — Как твои дела, Эйприл? — Док смотрит на меня и улыбается своей мерзкой улыбкой, которая больше подходит для парня, который хочет склеить пьяную тёлку в баре, а не психиатру, разговаривающему с пациентом. — Как всегда, — устало пожимаю плечами. — Снова сны? — Да. — Не хочешь рассказать, что там было? — Нет.       Всегда «нет». Я могу обрисовать ему что-то в общих чертах, но никогда не раскрываю деталей сна. И никогда не рассказываю про парня в маске.       Эти сны были со мной чуть ли не с рождения. Сперва неясные, расплывчатые, но чем старше я становилась, тем объёмнее, реалистичнее становились мои кошмары. Каждый раз это была тёмная, холодная комната. Каждый раз мне было страшно. И почти каждый раз в этом месте был Он. Я просыпалась, но всё ещё видела перед собой взгляд его безразличных голубых глаз. Не понимаю и никогда не понимала, с кого моё воображение могло его нарисовать? И вообще откуда брались все эти сны.       Однако какая разница? Мне не разобраться с этим, даже если разгадка где-то и кроется, мне её уже не найти.

***

— Эйприл, пошевеливайся, — в дверь стучит Фло, одна из наших надзирательниц.       Привычно наношу на лицо увлажняющий крем. Этот вечерний ритуал соблюдается мной с самого первого дня здесь. Это моя единственная попытка казаться нормальной, обычной девушкой, которая ухаживает за собой, следит за состоянием своей кожи. Смотрю в зеркало и провожу ладонями по щекам, чуть потянув кожу вниз. Глаза покраснели, новые слёзы готовы вновь сорваться с них. Но я жёстко давлю в себе желание упасть на пол и зарыдать. Глубокий вдох и выдох.       Я бы могла сегодня обойтись без крема с запахом манго, но это не для себя, это для других. Если что-то пойдет не так, как обычно, они это быстро заметят. А мне это не нужно. Закрываю крем и выхожу к Фло. — Наконец-то, — недовольно бурчит она. Толстая шлюха, думаю я, сраная толстая шлюха. Но даже у неё есть семья: муж, две дочери, один внук. Даже она кому-то нужна в этом мире. А я нет. — Ступай в свою комнату, уже десять минут как отбой.       Ничего не говорю, лишь послушно следую за ней. Захожу в палату и она закрывает за мной дверь.       Плеер ждет меня под подушкой, радует, что док, не заметив суицидальных наклонностей, позволил мне держать его у себя. Включаю музыку и ложусь на кровать, на мгновение позволяя себе раствориться в тихом шелесте клавиш фортепьяно.       Выкрасть таблетки у дока оказалось не сложно, мне просто несказанно повезло, что они вообще оказались в его кабинете, в открытом доступе для меня. Скорее всего, он или кто-то из пациентов забыли о них. Небольшой пузырек, стоявший возле горшка с искусственной орхидеей. Док не видел их, а я видела. И когда он отошел к своему столу, чтобы просмотреть одну из папок, то я быстрым движением схватила пузырек и спрятала в кармане. Сложнее оказалось возвращаться в палату так, чтобы никто не слышал предательского звука, который издавали таблетки, ударяясь о стенки пластиковой баночки. Двигаясь непривычно медленно и спокойно, я всё же смогла добраться до своей палаты и спрятать заветный пузырек.       Конечно, я наверняка привлекла внимание медсестер, но кто знает, может они решили, что меня что-то расстроило или что мне плохо, или что я сумасшедшая, поэтому какая разница, что я там вытворяю и как хожу?       Главное, что сейчас таблетки у меня, высыпаю их все на ладонь и одну за другой отправляю в рот. Мерзкий привкус наполняет рот, но я продолжаю глотать таблетки. Да, это будет определенно некрасивая смерть. Но всё-таки, наконец-то, это будет смерть.       Больше не будет боли, одиночества. Больше не будет стен психиатрической лечебницы, не будет бессмысленных разговоров с доком. Больше не будет зияющей пустоты внутри. Не будет странных, пугающих снов. Не будет мыслей, что я должна была или умереть при рождении или родиться в каком-то другом веке. Больше не будет ничего.       Музыка клавиш сменяется на ритмичные удары барабанов и звуки бас-гитары, я улыбаюсь, думая о том, как мне будет не хватать музыки.

***

      Засыпаю и вижу сон. Мой последний сон. Всё та же холодная комната, операционный стол, лампа, что невыносимо слепит глаза. Доктора, военные, они мечутся туда-сюда, словно муравьи в муравейнике. Каждый занят делом, все чем-то заняты, кроме него. Снова он, всё в той же маске, с тем же взглядом. Страх поднимается во мне волной, чувствую боль, которая усиливает этот страх. Не хочу здесь быть. Хочу быть в безопасности.       Голубые глаза. Последнее, что я увижу в этой жизни, будут его глаза. Может я уже умерла, кто знает, может доктора склонились над моим телом и пытаются привести в чувство, а в это время моё умирающее сознание дарит мне картинку его глаз. Улыбаюсь и отдаюсь темноте. Вот всё и закончилось. Наконец-то.