broken smile

      Чувствую себя младенцем, который пришел в мир. Он в первый раз смотрит своими глазами и свет нашего мира доставляет ему дискомфорт, даже боль. Он впервые ощущает прохладу на своей коже, чужие прикосновения. Он дышит нашим воздухом. Он слышит звуки нашего мира.       Свет тёплый и мягкий, но всё же доставляет боль слезящимся глазам. Всё-таки лучше пока не смотреть, тем более ясно, что я в больнице. Запах антисептика проникает внутрь меня с каждым вздохом. Хоть и открыто окно, и я чувствую легкую прохладу, но запах больницы никуда не денется. Значит, жива.       Не могу понять какое чувство вызывает во мне эта новость. Я буду одной из тех, кто жалеет о том, что остался жив или одной из тех, кто рад второму шансу? Определённо не чувствую сожаления от осознания того, что жива. Но радости… Сложно сказать, но внутри точно что-то поменялось. Словно какой-то невидимый груз, давящий на меня всё время, куда-то исчез.       Уголок рта дёргается в лёгкой усмешке. Если бы я знала, что мне нужно лишь неудачно покончить с собой, чтобы избавиться от всех своих диагнозов, я бы давно это сделала. — Ну, как себя чувствует наша загадка? — Четко поставленный, громкий мужской голос врывается в моё сознание. Уже собираюсь ответить, уверенная, что обращаются ко мне, однако меня опережает кто-то другой. Женщина. — Все показатели в норме, должна уже прийти в себя, — не вижу, но судя по легкому недовольству, она хмурится.       Странно… Он сказал «загадка», почему? Не выкинули же меня из лечебницы на улицу, где кто-то нашел меня и отвёз в больницу. В которой теперь ломают голову над тем, кто же я и откуда. Хотя откуда мне знать, что делают с самоубийцами-сиротами в психбольницах? — М-м, — первая попытка что-либо сказать не увенчалась успехом. Как и вторая. — Видите, доктор, пришла в себя, а вы переживали, — мужчина явно улыбается, хотя точно сказать нельзя, мои глаза всё также закрыты. — Свяжитесь с Хилл, когда ваш пациент полностью придёт в себя и сможет ответить на наши вопросы. — Как скажите, директор.       Директор? Чуть разлепив веки, я успеваю заметить лишь блестящий лысый череп и черный кожаный плащ, которые удаляются от меня. — Мх-м, — в горле пересохло, может, поэтому я не могу говорить? Или проклятые таблетки были с какой-то кислотой, которая сожгла мои голосовые связки? — Тише, — женщина в белом халате подходит к моей кровати, — не торопись. Она протягивает мне стакан с водой, которую я пью через соломинку.       Глаза привыкают к свету, поэтому я могу осмотреться, но взгляду не за что зацепиться. Странно, разве в больницах не должны висеть таблички с наставлениями о личной гигиене, которые должны соблюдать посетители? Здесь не хватает привычных больничных деталей, картин в маленьких рамках, стеклянных дверей, за которыми видно, как суетливо бегают медсёстры и важно прохаживаются врачи, как приходят родные навестить кого-то из близких.       Здесь нет ничего, даже дверь металлическая. И окон здесь нет, судя по всему, здесь работает кондиционер, который и ввел меня в заблуждение. Ведь будь здесь открытое окно, я бы услышала шум улицы, но этого нет, тишина, прерываемая шумом приборов, к которым я подключена. — Где я? — Наконец могу озвучить первый вопрос из тысячи. — В больнице. — Она улыбается, но я вижу, что она врёт.       Ладно, бесполезно спорить с ней и требовать правду. Хотя, может она и не врёт? Возможно я и правда в больнице, может я вообще всё ещё в лечебнице, просто в изоляторе или как там это называется. Медблок при психушке? — День, — шепчу я, но женщина непонимающе смотрит на меня, — дата… — А, — она вновь улыбается, такая красивая улыбка, ей бы на обложке журналов сиять, а не дарить пациентам, склонным к самоубийству. — Одиннадцатое апреля, — произносит она, и стоило мне расслабиться, что я провела в отключке всего день, да и очнулась аккурат в свой день рождения, как она зачем-то продолжает, — две тысячи тринадцатого. Страх и неверие парализуют меня. — Повторите, — еле ворочая языком, прошу я. — Одиннадцатое апреля, — ничуть не раздражаясь, повторяет она. — Н-нет, год, — я смотрю на неё и то, как меняется её лицо, даёт мне понять, что на моём собственном отразился весь спектр испытываемых мной эмоций. — Две тысячи тринадцатый, — чуть тише, чем до этого, произносит она и внимательно следит за моей реакцией. — Это шутка? Смотрю на неё, но понимаю, что нет, она не шутит. Но как такое возможно? Неужели я пробыла без сознания пять лет?

***

— Стоит кого-то положить в эту палату, как мы сталкиваемся с какой-то чертовщиной, — дверь чуть приоткрыта, поэтому до меня доносится раздражение мужчины, который приходил ко мне в день моего пробуждения. — По крайней мере, она не проломила стену и не сбежала, как тот, о ком вы сейчас говорите, — это Хилл, её голос я уже легко могу узнать, ведь она приходит практически каждый день. И почти всегда задаёт одни и те же вопросы. Интересно, о ком речь? И как можно проломить стену? Хотя, может они тут из гипсокартона. — Просто не нужно было устраивать весь этот спектакль, — это уже незнакомый мне мужской голос, — и перед ней его играть перестаньте.       Дверь закрывается, и я не слышу, что ему отвечают, любопытство так и съедает меня. Но вот дверь снова с шумом отворяется и входит Хилл. — Доброе утро, Эйприл, — Мария с улыбкой подходит ко мне, привычно усаживаясь в кресло рядом, следом за ней входит мужчина.       Средних лет, афроамериканец, обычный, сказала бы я, если бы не повязка на левом глазу, как у пиратов, и плащ, чем-то напоминающий плащ Нео из «Матрицы». Однако сильное впечатление производит этот незнакомец. — Позволь тебе представить Ника Фьюри, директора Щ.И.Т.’а. Мария смотрит на меня, но я не могу отвести взгляда от мужчины. Ник Фьюри, Фьюри… Почему это имя кажется мне таким знакомым? И что ещё за щит?       Голову пронзает сильная боль, заставляя зажмуриться. — Хилл, — слышу я зычный голос Ника Фьюри. — С ней такое иногда случается, подозреваем, что это последствия травмы… — Хилл продолжает что-то объяснять, но я уже не слышу их.       Я снова в мрачной комнате, которую никогда не отапливали. Зубы отбивают чечётку, руки и ноги закоченели, но никто будто не замечает этого. — Когда она будет готова? — Не знаю, — этот голос я знаю лучше, чем первый. Этот голос я слышу чаще, чем свой собственный. — Мы словно топчемся на месте, прогресс и есть, и его нет. — Ты же понимаешь, что такой ответ меня не устраивает? — Угроза, что сквозит в этой фразе, пугает меня и заставляет дрожать ещё сильнее. — Понимаю, — сглатывает, — но мы пока не можем понять, чем обуславливается такая реак…       Он не успевает договорить, выстрел в голову останавливает лучше, чем просьба заткнуться. Дёргаюсь, но не даю ни единому звуку сорваться с губ. Брызги крови попадают на моё лицо, больничный халат, в котором я сижу, и руки. Взгляд мой опускается на них, и я сосредотачиваю своё внимание на каплях чужой алой крови.       Знаю, кто выстрелил. Знаю и не хочу смотреть, как ни одна эмоция не проскальзывает в его взгляде.       Двое других охранников уносят тело, тащат к выходу, оставляя кровавый след. Всё моё пребывание здесь окрашено в этот багряный оттенок. И закончится всё таким же пятном моей собственной крови. — Надеюсь, что это послужит для вас уроком. Вы слишком долго возитесь с этой девчонкой. Если она столь же бесполезна, как этот кретин, то… — Он не договаривает, но всем, включая меня, всё ясно и так. — Она не бесполезна, — подаёт голос кто-то из оставшихся докторов, — тот случай даёт основание полагать…       Боль исчезает, а вместе с ней и воспоминание о сне. Но сон ли это был? Не открываю глаза, пытаюсь сосредоточиться на том, что ещё всплывало в моей памяти за все эти дни. Имя Фьюри, оно определенно где-то проскальзывало в моём сознании. Но как? Откуда я могла его знать? — Я всё-таки умерла, да? — Смотрю на Хилл и Фьюри, которые всё это время были рядом, ожидая, когда я приду в себя. — Я всё-таки умерла…

***

— Имя? — Эйприл Джорджина Брайтон. — Возраст? — Двадцать шесть лет.       Мария Хилл, красивая женщина, с правильными чертами лица, цепким взглядом и аккуратной причёской. Она пришла на следующий день, та самая Хилл, с которой должен был связаться мой врач.       Стоит ей зайти в помещение, как вопросы, что мучили меня всю ночь, тут же зависают в голове пыльным облаком. Она собрана и внимательна, пока она не добьётся того, что ей нужно, каждый мой вопрос останется без ответа.       Свет уже не причиняет мне боли, всё, что меня беспокоит, это боль во всём теле. Словно меня протащили по асфальту, а до этого я точно приняла участие в боях без правил. Неужели у всех, кто столь долго пробыл без сознания, так болит тело при пробуждении?       Хилл садится в кресло, что стоит возле кровати. Единственная мебель в этой комнате, не считая моей постели и медицинских приборов. Женщина открывает жёлтую папку, что держала всё это время в руках и принимается за свой допрос. — Место и дата рождения? — Одиннадцатое апреля тысяча девятьсот восемьдесят второго, так записали в приюте. Точной даты нет, как и места, но скорее всего Англия, так как приют находился в пригороде Лондона… — Значит, Великобритания? — Да-а, — что-то в её голосе настораживает меня. — Вас это удивляет? — Расскажи мне, что с тобой произошло. — Она игнорирует мой вопрос, что было ожидаемо. Вчера никто не спрашивал меня, видимо, решили оставить все сенсационные подробности Хилл. — Я покончила с собой, — почему-то эти слова легко даются мне, как странно. Не должна ли я произнести их тихим шепотом? Нужно ли плакать? Но мне не хочется. Это просто факт, свершенное действие. «Привет, я проснулась утром, прочитала ужасно скучную книгу и покончила с собой, нет, книга тут не причем». — Как это было? Где? — Она начинает сыпать вопросами, затем на мгновение останавливается и произносит, чуть мягче, — Эйприл, просто расскажи о себе, ладно?       И я рассказываю. Не знаю, может это какой-то тест? Может им нужно что-то проверить? Быть может, был пожар в лечебнице и все записи утеряны, поэтому они понятия не имеют, кто я такая? Ответов на все эти вопросы у меня нет, но я не позволяю себе слишком долго задумываться над всем этим. Скоро я всё узнаю, стоит лишь быть откровенной, рассказать, что мне известно, и тогда они удовлетворят моё любопытство. Удовлетворят же?       Однако ни в первый, ни во второй день я не получаю никаких ответов. Как и в последующие дни. Она задаёт одни и те же вопросы, говорит, что это необходимо, может это поможет мне вспомнить что-то ещё. Но ничего, кроме глупых снов, я не вспоминаю.       Про сны я ничего не говорю, они кажутся глупыми, несущественными. Странно, конечно, что воспоминания об этих снах сопровождаются в голове такой болью, но в остальном, что интересного в моих кошмарах?       В странном месте, которое называли больницей, но которое точно ей не являлось, меня не обижали. Если не считать беспокойства по поводу моей комы и того, что я до сих пор мало соображала, что же со мной случилось и где я, то всё было в порядке. И на третий день я осознала это в полной мере. То, что я почувствовала при пробуждении, сейчас ощущалось мной полностью. Ничего не было: беспокойства о том, что меня выталкивают, что я не на своём месте, что нужно куда-то бежать, что нужно исчезнуть… Ни депрессии, ни чёртового синдрома деперсонализации. Я не врач, не психиатр, но я точно была уверена в том, что свободна от всех этих ярлыков.

***

      Тишина моей палаты нарушается шагами Фьюри, которыми он меряет помещение, да шумными глотками, пока я осушаю стакан с водой. — Эйприл, — когда пустой стакан покоится в моих руках, Хилл начинает говорить первая, — почему ты думаешь, что умерла? Как бы всё объяснить? Как сказать, что всё не может быть реальным, что всё слишком странно… запутанно. — Эйприл? — Я не знаю, не знаю, как всё это объяснить. Пять лет в коме, ваше имя, — тут я смотрю на Фьюри.       Мужчина, наконец, остановился и внимательно смотрит на меня, явно что-то для себя решая, хотя сложно сказать, по его лицу вряд ли можно предположить хоть что-то, словно он в маске, как тот, что приходит ко мне почти в каждом сне… — Ты не была пять лет в коме, — наконец произносит Фьюри. И прежде, чем я успеваю удивиться, возразить или хоть как-то прореагировать, он сбивает меня вопросом, — что с моим именем не так? — С ним вс.. — начинаю я, но останавливаюсь, — как это не была в коме? — Отвечай на вопрос. — С именем всё в порядке, за исключением того, что оно мне знакомо, хотя это невозможно! Я ведь только сегодня его услышала впервые. Хилл, — киваю в сторону женщины, — никогда при мне его не произносила, как и остальные. — Я не понимаю, в какую игру ты играешь, — Фьюри склоняется надо мной, заполняя собой всё пространство. Всё, что я могу видеть это один его глаз, который пожирает меня, сканирует. — Ни в какую… — Тихо, так, что слышит меня лишь мужчина, отвечаю я. — Да заканчивайте вы уже её пытать, — я вздрагиваю, когда в комнату врывается кто-то ещё, Фьюри отходит от меня, тихо и вымученно проговаривая сквозь зубы «Старк». — Девчонка не врёт. — Тут незнакомец лучезарно улыбается мне и машет рукой, — привет, ты поставила всех на уши, хотя это моя работа, знаешь ли. — Старк, — Фьюри смотрит на мужчину, скрестив руки на груди, — может ты оставишь нас? — Чтобы вы ещё полчаса ходили по комнате, словно агент Смит и задавали одни и те же вопросы? — Мужчина сделал вид, что задумался, — м-м, пожалуй, нет. — Ты сказал, что она не врёт, с чего ты взял? — Хилл решила вмешаться, так как даже я почувствовала назревающий конфликт. — Ну, если вы не верите кэпу и его способности распознавать ложь так же, как и я, то всё просто — пульс. Её пульс не сбился, Джарвис подтвердит, она не врёт. Могли бы и попросить о помощи, почему я вообще узнаю обо всём последний? Он возмущается, но я вижу, что это наигранно. Кто он, чёрт возьми? Психиатр? — Довольно! — Громкий возглас Ника Фьюри застаёт врасплох, стакан выпадает из моих рук и летит на пол, инстинктивно я пытаюсь его поймать, но знаю, что это бесполезно, однако… Стакан завис в воздухе, в нескольких сантиметрах от пола. — Наконец-то, — произносит Фьюри. Я не вижу ни его реакции, ни остальных. Всё, что я вижу перед собой, это чёртов стакан, который каким-то образом висит в воздухе, и мою руку, протянутую к нему. — Что происходит? — Спрашиваю я, когда Хилл подбирает стакан и ставит на пол. — Что это за фокус? — Фокус? Ты думаешь, что это наших рук дело? — Фьюри усмехается. — Нет, это не мы. И это не мы вырубили дюжину агентов, отправив их в полёт на несколько метров. Поэтому это я хочу узнать, что здесь происходит и кто ты, чёрт возьми, такая.