Заблуждение.

Глава 4

Два солнца стынут — о Господи, пощади! — Одно — на небе, другое — в моей груди. Как эти солнца — прощу ли себе сама? — Как эти солнца сводили меня с ума! И оба стынут — не больно от их лучей! И то остынет первым, что горячей. М. Цветаева.

***

— Молодой человек, поймите, мы не можем Вас впустить, Вы не родственник, — старая медсестра тянула меня за рукав в противоположную сторону от того место, в которое я хотел попасть уже третий день. На самом деле, место не было важно. Важно было то, что там, в этом месте, был Эвен.       Эвен, которому нужна была помощь.       Эвен, окружённый незнакомыми людьми в белых халатах.       Эвен, не понимающий многое из того, что происходило и происходит с ним в последние пять дней.       Ночью, которой его увезли, я не сразу отправился за ним. Во мне бились разные чувства, много чувств, и я не мог прислушаться ни к одному из них. Если когда-то в моей душе росли цветы той любви, что связывала нас с ним, то той ночью они горели вместе с собором. Я не мог сомкнуть глаз до утра.       Единственное, что я понял поутру, когда народ толпился возле еле уцелевшего собора: во мне перегорело всё, кроме любви. Кажется, теперь мои чувства к Эвену были ещё сильней, ещё тягуче-ожесточеннее. И мне важно, необходимо было знать — чувствовал ли он то же?       В участке он пробыл где-то двое суток. С делом разбирались не очень оживлённо, при это не желая выпускать его даже под залог. За эти двое суток мне удалось увидеть Эвена два раза, но кричал о том, что я здесь, что люблю его и что всё будет в порядке, я, кажется, намного больше (не знаю, что ему удалось расслышать). Всё, что я видел в нём, это стыд и сожаление. Он был подавлен. Он нуждался в помощи.

***

      На шестой день после случившегося, когда уже начались работы по восстановлению сгоревшего собора, появились его родители. Насколько мне потом удалось узнать, визит их был непродолжительным. Эвен не хотел их видеть, да и они не знали, что нужно сказать и чем помочь. Зато после их визита дорога в палату Эвена была мне открыта. Он сам попросил отца, чтобы меня впустили. — Ты ведь Исак, верно? — уточняла раскрасневшаяся от слёз мама Эвена. — Друг Эвена? Он хочет тебя увидеть, — продолжала она, доставая из кармана носовой платок. Я коротко кивнул, но внутренне содрогнулся. Эвен ничего не рассказывал своим родителям обо мне. Но я помнил, как он много раз просил меня отправить ему наши фото с выставки или парка, чтобы переслать маме. Он обманывал и меня, и их. Пользуясь моей растерянностью, мама Эвена подтолкнула меня к двери. Хотя сомнения уже мелькнули в мыслях, я открыл дверь в палату.       Навсегда запомнил эту нашу последнюю встречу. Она окончательно убедила меня в том, что происходившее между нами останется на всю жизнь. Когда я вошёл, наконец, в ту комнату, в которую прорывался с боем несколько суток, то увидел его сидящим на небольшой больничной койке. Он обнимал свои колени, смотря в одну точку. Эвен сильно выделялся на фоне белой палаты в своей серой, коротковатой пижаме, очевидно привезённой родителями. Эвен не сразу заметил меня, а когда заметил, так резко подскочил, что чуть не свалился на пол. Он смотрел на меня теми глазами обиженного ребёнка, что были у него в тот злополучный вечер после мессы, а я не решался подойти. Так прошли целые минуты. — Прости, — почти шёпотом сказал он, опустив голову, как нашкодивший малыш, готовый стать в угол. И упал бы на колени, если бы я не прижал его к себе, заметив дорожки слёз.  — Прости. Исак, я такой глупый, глупый, глупый… — всё нашёптывал он, утыкаясь в плечо. — Неет, ты прости, что так припозднился. Но теперь всё будет хорошо, обещаю, — крепче обнимая, говорил я ему в ответ. И Эвен вдруг разревелся. Разревелся, как ревут трёхлетние дети, с всхлипываниями, стонами, ведром слёз и пузырями из носа. Я усадил его обратно в постель. Тело сотрясалось от рыданий, Эвен продолжал извиняться и пытался говорить, но всхлипы, заложенный нос и крики, вырывающиеиеся из горла делали его слова непонятными. — Тише, тише, — поглаживая его давно немытые волосы, я сам находился на грани истерики, пока не переставая содрагался на моём плече. Никогда не видел Эвена таким. Он не успокаивался добрых полчаса. В висках уже пульсировало, воздуха давно перестало хватать, плечо затекло, а руки застряслись. Мне было страшно. Несколько раз я порывался позвать медсестру. Но Эвен, наконец, стал затихать. — Всё хорошо, хорошо, — уже одними губами повторял я, механически поглаживая его спину. Когда всхлипы совсем затихли, и я посмотрел на лицо Эвена, он спал. Видимо, эта истерика настолько вымотала его. А может быть, ему давали специальные лекарства? Не знаю. Но даже когда довольно неловко переменил позу, Эвен не проснулся. Наблюдая, как вздымается его грудь при дыхании, я осознал, что чувства переменились. Во мне больше не было огня желания, от которого в животе что-то скручивалось в узел рядом с ним. Моё сердце билось ровно, но я не хотел уходить. Теперь никакие силы не могли заставить меня оставить его. Но часть меня чувствовала, что нам не удержаться. Я уже ощущал конец. Было слишком зыбко для той благоговейной любви, о которой пишут в книгах.       Он спал так до самого вечера, и я всё время был с ним, то засыпая, то просыпаясь. Меня уже должна была выгнать медсестра, поэтому я старался не заснуть. Глаза Эвена были открыты, но они не смотрели на меня, они будто были стеклянными. — Каких... каких цветов ты хочешь, чтобы я принёс завтра? — спросил я, прочистив горло после продолжительного молчания. — Ты должен уйти, — коротко, но очень точно он обрисовал решение, которое мне следовало принять тогда. — Оу, я лучше подожду, пока меня выгонят. Мне так привычней, — попытка пошутить не удалась. Ни один мускул на его лице не дрогнул. — Нет, ты не понял. Нам нужно… Нам теперь будет сложно, — я будто задержал дыхание. — Без разницы, я ведь не брошу тебя. В смысле, вообще не брошу, — но улыбка не сходила с моего лица. — Ты возненавидишь меня. — Нет, я ведь люблю тебя, — тут же отрезал я и, не удержавшись, нежно провёл по его щеке губами. Боковым зрением в это время я заметил, как дверь на пару секунд приоткрылась и тут же закрылась. Это были родители Эвена. Мне удалось заметить встревоженное лицо с прикрытым рукой ртом матери и рассерженные глаза отца. Эвен тоже увидел их, но виду будто не подал, хотя глаза его перестали быть стеклянными. — Я ведь ничего не сказал тебе, — продолжал он через несколько минут, — не сказал, что болен. Я думал, что ты вылечил меня. Я думал, что ты лекарство. — Я вылечу. — Нет, Исак! –он приподнялся, — это не излечить! И однажды я сделаю тебе настолько больно, что ты возненавидишь меня. — Эвен, ты сейчас так говоришь, потому… — Вам пора, молодой человек, — медсестра пришла совсем не вовремя. Поднявшись, я пошёл к двери. — Я постараюсь найти одуванчики, — в дверях, улыбаясь, добавил я. — Ты настоящее лекарство, — с тоской в голосе заключил он, — Исак, запомни, это очень важно: я всегда буду любить тебя, — его глаза стали такими же ясными, как это бывало обычно, но улыбка так и не появилась. — Я знаю. До завтра, — махнув рукой, вышел, чувствуя, как глаза Эвена не упускают ни одного моего движения. За разговором на посту мне чудом удалось узнать многое. Моя болтливость сыграла на руку, хотя большую часть из того, что мне говорила медсестра, я не понял тогда. Оказалось, Эвену в 19* лет диагностировали маниакальное расстройство. Он долго не мог смириться с болезнью и не контролировал себя, пропуская приёмы лекарств. А в последние полтора-два года вспышки были незначительными и редкими, и Эвен снова перестал принимать лекарства.       Всё встало на свои места, большая часть вопросов исчезла. Его странные разговоры, взгляды, его пропажи на неделю — всё прояснилось. Теперь я знал, что за стена нас так сильно разделяла, и на следующее утро уже был в поликлинике с обещанными одуванчиками и безоговорочным решением съехаться. Мне сказали, что Эвена забрали родители. В квартире его тоже не оказалось, а адреса родителей я не знал. Телефон был недоступен, в сети тоже не появлялся. Тогда я стал каждый день всё свободное время проводить возле подъезда его дома, наблюдая за перестройкой собора. На стук в дверь никто не отзывался неделю. На восьмой день дверь в злополучную квартиру открыл старичок. — Добрый день, а вы.? — Меня зовут Корнелиус, я хозяин этой квартиры. Вы по объявлению? — дальше можно было не спрашивать. Заглянув в комнату, я заметил, что его вещи исчезли. — Э, нет, а где предыдущий жилец, Эвен, он съехал. — Вчера утром отдал ключи, а вы не хотите поселиться? — А куда съехал, не сказал? — Нет. Если не собираетесь снимать, уходите, — заключил старик, закрывая дверь. — Подождите, я хочу снять эту квартиру! — быстро ответил я, понимая, что могу больше вовсе не увидеть того, кого полюбил.

***

      Так, я поселился в квартире Эвена. Он собирался наспех, поэтому мне остались многие вещи (которые я обожал): рояль с его вертящимся стульчиком, где-то половина книг, ежевичное постельное бельё, его одежда, оставшаяся в стирке. Но все музыкальные сочинения и рукописи он забрал.       Много лет я ждал хотя бы знака от него, не переставая тосковать. Я шлялся по всем местам, которые мы когда-либо посещали, стал покупать букеты цветов и плакать. Беспорядочные связи с мужчинами, женщинами, юношами не могли заткнуть дыру с вытекающими из неё надеждами на какую-то весточку о нём.       Так прошли десять лет ожиданий и пустоты, в которых любовь переплелась с лозой ненависти.       Я желал и отчаянно сторонился вестей об Эвене. Но общие друзья с некоторым сожалением сказали, что родители увезли его в штаты, и почти год он провёл в каком-то церковном санатории, в котором так же лечили гомосексуализм. Что стало с ним дальше, никто не знал.

***

      По пути домой с работы, я услышал знакомую мелодию, доносившуюся из того храма напротив, и решил заглянуть. Усевшись в одном из последних рядов, долго вслушивался в звуки рояля, но никак не смог вспомнить этого мотива. Всмотревшись в исполнителя, я перестал дышать, сердце будто сжалось, не пуская кровь дальше.       Пшеничные волосы и подтяжки. Он не изменил себе. Мелодия тут же вспомнилась мне. Сомнений не осталось.       Эвен.       Похоже, я действительно перестал дышать тогда, потому что упал, но не потерял сознания. Ко мне тут же подобрались люди, и он обернулся. Я смотрел только на него. Через пару секунд, Эвен перестал играть. В отличие от меня, ему понадобилось две — три секунды, чтобы вернуться к игре так, будто ничего не произошло.       Мне пришлось остаться до конца мессы. Сам священнослужитель не отходил от меня. Сначала я порывался уйти, но десять лет ожиданий дали своё. Я сам подошёл к нему после служения. — Исак, неужели это ты, — так тихо, чтобы слышал только я, сказал он не решаясь заглянуть мне в глаза. Я не знал, что ответить, да и не смог бы, наверное. Его плечи высоко поднимались при каждом вдохе, но он как бы ссутулился. Только я начал разглядывать его, как заметил, что он сильно постарел за эти десять лет. В уголках глаз и губ уже были морщиным, глаза не были океанами больше, а на висках просматривались седые волосы. — Милый, ты можешь зайти за продуктами без меня, мне нужно заехать на работу, — я так увлёкся, что не заметил подошедшей женщины. Первая догадка, и я пропускаю вдох. У него кольцо на безыимянном пальце. Женщина с каштановыми волосами вопросительно смотрит на меня. — Люсиль, это мой старый друг Исак… Исак это Люсиль, моя жена, — всё также сгорбившись и смотря в пол проговорил он, голос у него тоже изменился. — Рада знакомству, — улыбнулась Люсиль, — Эвен, почему ты не говорил об Исаке? А вы здесь живёте? — Да, можно на ты, я ещё не настолько стар. Наши с Эвеном пути разошлись довольно давно. — Думаю, действительно давно. Мы знакомы уже семь лет и пять из них в браке, а о тебе ни слова я не слышала. — Мы просто потеряли связь, — слабую помощь решил оказать Эвен. — Если так, то самое время вернуть дружбу. Например, можешь прийти на нашу новоселье через три дня, — улыбалась девушка, выхватив мой телефон из рук, вбивая туда номер, — тебя нужно подвезти? — Нет, благодарю. Я живу напротив этого собора, — Эвен поднял округлившиеся глаза, — а откуда вы? — Из Штатов. Эвен захотел вернуться на родину. До встречи, — заключила она, уходя. — Пока. Эвен, наконец, смотрел меня. Видимо, во время разговора с Люсиль, он также разглядывал изменения, произошедшие в течении долгих лет. — Ты живёшь в моей квартире? — я кивнул, сжав губы. — Теперь будешь играть в этом соборе? Как тебя сюда впустили? — усмехнулся я. — Бог всех прощает, — усмехнулся он в ответ. Больше мы друг другу ничего не говорили. В моей голове ничего не укладывалось, мне хотелось заплакать. — Ты счастлив? — Прости… Исак, ты бы возненавидел меня. — Я сейчас тебя ненавижу! — развернувшись, я почти побежал из церкви, скрывая дорожки слёз.

***

Через три дня мне позвонила Люсиль.       Она просила прийти на похороны. Эвен застрелился. Там я получил записку, адресованную мне. В ней было сказано: «Единственный способ сохранить что-то навсегда — потерять это. Ты ведь не забыл? Я всегда буду любить тебя, Исак.»