Заблуждение.

Прямое попадание

сталь на солнце январской свежестью; были глупыми, но — живыми. я тебя награждаю нежностью в совокупности с ножевыми.

***

      Мы действительно поспешили домой, попытавшись не вымокнуть под падающим и тут же тающим снегом. Эвен, будто забыв и о разговоре, и о случившемся в церкви, шёл очень быстро и торопил меня, словно был и вправду озабочен моим здоровьем. Когда мы подошли к подъезду, Эвен попросил меня остаться у него, что было не просто необычно, но и удивительно. Несмотря на то, что я бывал у него очень часто, он никогда не звал да и не позволял оставаться.       Испуганный этим предложением, но одновременно очарованный я поднимался вслед за ним по лестнице. Мы сняли верхнюю одежду, вымокшую от снега, и Эвен, отправившись в далёкую комнату, которая служила уборной, попросил меня включить чайник и заварить нам чай.       Выполнив просьбу и уже успев немного согреться, я перешёл с чашками в спальню, поставив их на прикроватный столик. Он всё не выходил. Усевшись по-турецки на ежевичной кровати, я долго ещё ждал его. Тысячу мыслей об этом человеке вертелись в моей голове. Находящийся в недоумении от его поступков, я всё пытался выстроить логическую цепочку, связывающую его сегодняшние действия, но продолжал не понимать его мысли. Несколько раз я вставал, чтобы пойти за Эвеном, но снова садился, не зная, зачем идти.       Наконец, он вышел, полуобнажённый, в одних боксёрах и широкой серой майке; мягкой поступью приблизился и максимально тихо улёгся подле меня на спину. Повернув голову ко мне, в приглушённом свете Эвен изучал глазами моё лицо, шею, руки — всё моё тело, будто пытаясь найти что-то новое, изменившееся с того момента, как он впервые видел его. Это продолжалось долго, пока его глаза не заблестели и он не сказал: — Я люблю тебя так…безумно, — он немного помолчал (, а моё сердце приобрело мощность поезда, слетающего с рельсов) — что мне страшно прикоснуться к тебе…будто ты плод моего воспалённого мозга. Моё внимание всё ещё было околдовано таким прямым признанием, и пару секунд просто смотрел на него сияющими от счастья глазами. Но вовремя опомнился, взяв его за руку. — Нет, нет. Я здесь, живой, и так же мучительно влюблён, — восторженно и слишком громко говорил, целуя костяшки пальцев его худой кисти, — мучительно…сильно…люблю, — долго повторяя эти слова, словно в беспамятстве, я еле успевал дышать.       Эвен привстал, сплетая пальцы наших рук, и потянулся лицом к моему. Он водил кончиком носа по моим скулам и подбородку, затем потёрся щеками о мои. Эти невинные, казалось бы, прикосновения заставили кровь подняться к щекам и что-то свернутся в узел в животе. Прикосновения были для меня слишком откровенными, он никогда так не делал.       Я тянулся, льнул к нему, всей поверхностью тела хотел ощущать контакт, в конце концов, тянулся к его губам, но Эвен продолжал своё размеренное исследование моего тела, а заодно и выдержки, медленно стягивая все элементы одежды. Наконец, оставив на мне только боксёры, он поцеловал меня нежно, невесомо, но всё-таки поцеловал. До этого он водил руками по лицу, шее, плечам, торсу, сжимал мою кожу до кости, запрещая мне что-то делать. И я покорно лежал, пока дрожащими руками меня тянули к себе всё ближе.       Эвен, кажется, находился не со мной, а где-то в тумане, взгляд его был расфокусирован. Он не смотрел мне в глаза, вглядывался только в участки моего тела. Увидев мои веснушчатые плечи, он издал что-то похожее на стон и принялся осыпать их бесчисленными поцелуями.       Я был уже весь растрёпанный и краснеющий, ловивший руками воздух, мне было мало, но одновременно я наслаждался тем, что он делал, прося ещё и пытаясь коснуться его хоть где-нибудь, но Эвен всё время удерживал или останавливал мои руки, кажется, наслаждаясь этой пыткой. Это и вправду было похоже на издевательство, ведь внизу уже всё должно было уйти в мир иной от приятного напряжения, а мне даже нельзя было прикоснуться к себе.       Укусив мочку уха и услышав очередной громкий, похожий на начало стона, выдох, он спросил: — Ты действительно хочешь? — Да, да, да! Прямо сейчас! Сделай это! — Кажется, я прокричал это. — Сделать что? — Заиграл он бровями, ехидно улыбаясь. Он что не человек? У него там ничего ещё не звенит? — Господи, хватит, пожалуйста! Делай, что хочешь, только сними с меня эти чёртовы.а-а-х, — Эвен выполнил мою просьбу, не дослушав её. Быстрыми поцелуями вдоль тела он спустился к трусам и, стащив их, поцеловал бедренную косточку, тогда как мой всё это время подававший сигналы о скором извержении член ударил его прямо по щеке. Я в страхе уставился вперёд, но лицо Эвена осветилось клыкастой улыбкой. Он окончательно избавил нас от одежды и вернулся ко мне, целуя теперь глубоко, так, что мы сталкивались зубами. Параллельно мы тёрлись друг о друга телами, ещё больше распаляясь ощущениями. Эвен теперь не держал мои руки (ему было не до них), и наступила моя очередь исследовать его тело, сжимать бока и бёдра так, как мне хотелось.       Я стал стонать в такт движениям его бёдер, и всё чаще мои руки тянулись к моему кричащему ментально органу, а Эвен убирал их, всё тянул это удовольствие. Теперь уже медленными, уверенными поцелуями он спускался вниз, уделив особенное внимание внутренним сторонам бедра, от прикосновений к которым у меня глаза закатывались. Когда он поцеловал головку, мои бёдра взметнулись вверх по инерции. Я уже хотел плакать от этого чувства, раздирающего меня изнутри. Может быть, мне просто никогда до не отсасывали, и это были лишь фантазии? Потому что Эвен сделал это так приятно и мне было так хорошо, что я видел фейерверки, когда постыдно кончил через 3-4 минуты.       Опомнился я только тогда, когда он сам пытался довести себя до оргазма. Я потянулся к нему сначала руками, но Эвен уже, кажется, был на пике и не обращал на мои действия никакого внимания, закрыв глаза, так что, когда мой язык коснулся его члена, он, широко открыв глаза, что-то громко выкрикнул и излился прямо мне на лицо. Обоих неимоверно трясло, но мы широко улыбались, целуясь, сами не зная чему.

***

Когда я проснулся, было ещё темно. Эвен пил холодный чай, так и оставшийся на столе. — Я люблю тебя, — тихо повторил я, снова глупо улыбаясь, — могу я остаться здесь навсегда? Могу? — Да, — улыбался он в ответ, — когда мы обвенчаемся, мы купим дом в Бергене и будем там жить. — Мы обвенчаемся? — Да, мы будем женаты, как все, — весело сказал он, снова подползая ко мне. — У нас будет небольшой дворик, качели и огромный рыжий пёс! Мы отправим нашего ребёнка в воскресную школу и будем приходить на каждое его выступление! — Рассказывая это, он махал руками и улыбался той беспечной клыкастой улыбкой, которая говорила, что он не шутит. — У нас будут дети? — Да, конечно, как у всех. Ты думаешь возможно по-другому? — Да, мы можем просто пожениться, например, — слабо выговаривая предпоследнее слова, предложил я. — — Пожениться? Ты не хочешь оставаться со мной до конца жизни, Исаак?! Хочешь иметь возможность уйти, если вдруг передумаешь? — Нет. Нет, просто нас вряд ли кто-то обвенчает. — Нас? Почему? Нас не могут не обвенчать, глупенький, мы же любим друг друга. Ты должен смотреть на мир ясно, потому что только трус живет в страхе… — Я решил не отвечать, закрыв глаза, и вскоре уснул. *** Проснулся снова я от яркого света из окна. Эвена не было рядом.Но до восхода было ещё много времени, поэтому я подошёл к окну, потирая сонные глаза. — Эвен! — Собор, находившийся напротив, полыхал. — Эвен, ты видел это? Эвен, где ты?! — Обойдя все комнаты и увидев, что не хватает одной пары кроссовок Эвена, понял, что он на улице. Но куртка была на месте. Наскоро одевшись и прихватив куртку Эвена, я спустился вниз. — Эвен! — он не мог далеко уйти без куртки. Я надеялся, что он не побежал никого спасать в собор… Послышались крики, конечно, побежал на них. Я увидел его. Он бегал по снегу, собирая камни и бросая их в горевшее здание, в одних трусах и майке. — Что ты творишь, чёрт возьми, Эвен? — Я подбежал к нему, чтобы накинуть на него куртку, и заметил, что он плачет. — Исак, Исак, прости. Я хотел, чтобы они нас обвенчали! — он с рыком бросил ещё один камень. — Остановись! Хватит, пожалуйста! — Исак, я не сделал им ничего плохого, а они выгнали меня! За что? — я всё ещё пытался натянуть на него куртку. — Они сказали, что я буду гореть в аду! — он бросил ещё один камень, — Пускай сами сгорят!  — Стоп! Эвен это ты сделал?! — вдруг до меня донеслись звуки мигалок. Я увидел священника, который вёл полицейского прямо к нам.       Эвена схватили.Увезли как подозреваемого. Я не увидел этого, пелена слёз закрыла мне глаза, и мои ноги будто приросли к земле.       Опомнившись, бежал вслед за машиной, в которой увезли Эвена. Но было поздно.       Упав на колени посреди дороги, я ревел в истерике, пока пожарные тушили собор.