По-человечески

Дверь отперли после то ли пятого, то ли шестого длинного звонка. Переминающийся на пороге встрепанный, похожий на торчка парень сунул мне серые, растоптанные тапки, смотрел отчаянно, с нескрываемой мольбой. — Где больной? — я устало отстранил сомнительную, грозящую наградить грибком обувку. — Только предупреждаю сразу, если вы на ломку вызвали — мы наркоту не колем. Кумары это не к нам, — и показал скомканную пару противно-зеленых бахил. Принять строгий вид, попугать наркоманию, сил не хватало, шутка ли, конец смены, уже почти сутки на ногах. Кофе бы, да покрепче, чтобы ложка стояла. Воспаленные, норовящие слипнуться веки жгло. Увы, последний кофе выпит часа с три назад, давно успел попустить. Парень поскреб в русой, коротко стриженной макушке, равнодушно бросил не пригодившиеся тапки под зеркало. Как-то заторможенно повернулся и поманил за собой. — Я заплачу, — его пошатывало. — Деньги есть. Он стонет и стонет… Я быстро нацепил на кроссы бахилы, подхватил чемоданчик с красным крестом и последовал за торчком. Ладно, уговорили, посмотрю абстиненцию, раз заперся пешком аж на девятый этаж. Интересно, почему, если многоэтажка, то лифт обязательно сломан? Попутно с недоверием озирался — в прихожей было чистенько, совсем не похоже на притон. Хозяин квартиры привел меня в просторную комнату с большим, в половину стены, зашторенным окном и указал на расположенную под этим окном расправленную кровать-полуторку. — Вот, — сказал с отчетливым надрывом и оперся спиной о косяк. — Если хоть чем-то можете — помогите. Хотите, на колени перед вами встану? Я вперил изучающий взгляд в предъявленное тело непонятного пола и возраста. Оно лежало на боку, заботливо обложенное подушками, до подмышек укрытое заправленным в белый сатиновый пододеяльник одеялом, и тихо, необыкновенно жалобно скулило на одной ноте провалом иссушенного, обметанного растресканными корками рта. Тощее, голова лысая, коленка-коленкой, поверх одеяла судорожно трепыхает скрюченными пальцами костлявая желтоватая куриная лапка без когтей — рука. Явно не абстиненция — хоспис, последняя стадия. Ох, попал… Ну чем здесь можно помочь, кроме запрещенной в России эвтаназии, Господи?! С трудом сдержав готовый вырваться горький возглас, я на цыпочках приблизился к кровати и знаком попросил у русого стул или табуретку, поставить чемоданчик. Парень моргал, пялился на меня с робкой надеждой. — Вы не подумайте, — бедолага замученно перекосил поникшие плечи, — я не жду никаких чудес. Но ему очень-очень больно, вторые сутки приступ и ничем не снимается. Приступ? Я озадаченно затер лоб и опять предпочел смолчать, из милосердия. В медицине существует понятие агония, тоже, в принципе, приступ, блядь — финальный, освободительный. Закусил губу, присел на подвинутый русым стул и аккуратно умостил чемоданчик на бедра. Открыл, на ощупь достал запечатанную систему для внутривенных вливаний. Воткну умирающему — или умирающей — капельницу с физ.раствором и свалю в туман с чувством честно выполненного долга. Точнее, домой, откидывать копыта — этот вызов последний, ура. — Документы есть? — вздохнул. — Вес вашего больного вы знаете? Навскидку хоспис тянул килограммов на тридцать пять, плюс-минус, рост у лежачего не разобрать. Вроде, не дюймовочкин. По паспорту… ох, Егор Витальевич Перов, год рождения… Развидеть бы, пацан девяносто девятого года рождения. Наверно, и в армии не служил по состоянию здоровья. Жесть. Уже не послужит. — Не знаю, — хозяин квартиры забавно шевелил густыми бровями. Кхм, симпатичный даже замотанный до предела. Кто он Егору, верный друг, старший брат? Скорее, брат. — Но уверен — меньше сорока. Пока я кивал, соглашаясь, парень аккуратно откинул в сторону одеяло, и моему взору предстал одетый в синюю футболку и подгузник ужас концлагеря. Грудная клетка ужаса с выпирающими через трикотаж ребрами неравномерно, толчками приподнималась и опускалась. — До сих пор ни одного пролежня, — со странной улыбкой похвастался русый и шмыгнул носом. — Так и отойдет с целой шкуркой. Хоспис заскулил громче и отчетливей и, вдруг распахнув плещущие безграничным страданием мутные, темные глаза, уставился на меня в упор. — Больно, — выдавил сквозь захлебнувшийся стон, — укол… Укол. Легко сказать, взять откуда? Обезболивать онкологию имеющимся в чемоданчике анальгином? Не смешите. По слонам не стреляют дробью. — Сейчас, — я скрипнул зубами и решительно надорвал упаковку капельницы. — Потерпи еще самую чуточку. Димедрол же у меня есть? Есть. Пара кубиков, и… Все равно не дотянет до утра, да и незачем. — Морфий колете? — Егор не сопротивлялся, позволял крутить свою руку-плеть и так, и эдак в поисках вен, пялился, глухо стонал. — Не глотает, да? Когда в последний раз мочился? Хозяин квартиры продолжал странно, полубезумно улыбаться в пространство, будто не слышал. Сколько он не спал? Сутки? Больше? Привидение привидением. Наконец удалось поймать вену на внутренней стороне запястья — нитевидную, едва намеченную под пергаментной кожей голубым оттенком. Не пропороть бы… Миловало, профессионализм победил нервный колотун. Русый, двигаясь подобно кукле, закрепил мешок с физ.раствором на вбитый в стену над кроватью гвоздь и без сил опустился у умирающего в ногах. Тупо наблюдал, как я ломаю ампулам димедрола носики, как наполняю шприц и делаю Егору инъекцию в дряблую тряпочку, ранее когда-то гордо именовавшуюся бицепсом. В груди у меня пышно расцветал черный бархатный цветок, предвестник скорых похорон. Йес, теперь домой. Сунутые русым в ладонь мятые купюры я «нечаянно» обронил у порога. Еще не хватало наживаться на чьем-то черном горе. Господи, спаси и сохрани, двадцать лет…