и понеси наказание за грехи свои

— Акутагава-семпай! Семпай, с вами все в порядке? Эти парни были довольно сильными, вы ранены! Я могу… — Замолчи, Хигучи. — Простите! — Лучше составь отчет для Мори-сана когда вернемся. Сейчас ты мне пока больше не нужна. — Но… Рюноске не стал дослушивать, что же ему там хотела сказать навязчивая подчиненная. Он ушел вперед, игнорируя взгляды в спину, полные беспокойства и заботы. Ему это не нужно. Пусть Хигучи оставит свою жалость при себе. Он шел вперед, в офис, засунув руки в карманы и чуть сгорбившись. Весь мир был враждебен к этому юноше — так он считал. Вокруг — только враги, которые ждут лишь того момента, когда ты ослабишь бдительность, чтобы потом резко вонзить тебе нож в спину. Поэтому нужно быть всегда наготове. Он — пес Портовой мафии. Он — натянутая струна, ожидающая лишь того момента, когда враг подойдет достаточно близко, чтобы выстрелить в него. Никто не смеет перечить законам, которые Мафия установила для теневого мира. А тот, кто все же посмел воспротивиться, будет наказан. Наказание принимается Богом теневого мира и обжалованию не подлежит. Только Бог имеет право распоряжаться никчемными жизнями жалких людишек. Рюноске шел вперед, не замечая ничего вокруг. Он и правда был ранен — бок нещадно ныл и пульсировал, требуя к себе внимания и раздражая нервы. Юноша и так устал, а тут еще и рана навязчиво дает о себе знать, возбуждая в нем мигрень. Только этого ему и не хватало. Видимо, с заданиями на некоторое время придется подождать. Он не любит так поступать, но в этот раз придется попросить Мори-сана о недолгом отпуске. Всего лишь пара дней. Ему хватит этого срока, чтобы зализать свои раны и вновь вернуться в строй. Вновь вернуться на поле схватки и драться, драться с теми, кто достоин. Драться, чтобы заслужить права называться сильным. Драться, чтобы этот человек признал его силу. Ведь только глупые дворовые шавки несутся в бой с кровоточащими ранами. Умные псы всегда латают свои раны, если есть такая возможность. А он ведь неглупый?..

***

Хигучи, как ей и поручалось, написала отчет о прошедшей битве для босса. Удивительно, но на глаза Акутагаве она больше не попадалась. На самом деле Хигучи чуткая и умная девушка. Она понимает, как ее семпаю тяжело. Поэтому она всегда готова подставить ему свое плечо, окутать его заботой, выслушать, быть рядом… Она готова. Но она умная девушка, и прекрасно осознает, что Акутагаве это не нужно. Семпай всегда добивается всего сам. Он взваливает на себя слишком много, и выполняет все — один. От этого обидно, если честно. Но ничего не поделаешь — такова его натура. Главное, что Хигучи знает — она важна ему, он о ней заботится — в своей манере, как может только он и только о ней. Акутагава никогда не был сторонником потрепаться. Если он что-то собирался сделать, то не предупреждал об этом, а просто брал и делал. Такая форма заботы часто игнорируется, потому что не предупреждается. Но Хигучи заметила, как семпай заслонял ее своим телом, как отодвигал ее с линии огня — пусть грубо, пусть небрежно, пусть толкнув так, что она стерла в кровь колени, пусть. Портовая Мафия — это в первую очередь организация эсперов. Здесь каждый ее член, более-менее занимающий высокий пост, обладает способностью. Она — помощник Акутагавы-семпая. Его правая рука. И она простой человек. В случае чего Хигучи не сможет защитить себя способностью, потому что у нее таковой просто-напросто нет. Она простой человек и помощник командира Партизанского отряда. Она должна быть сильной, а не обузой. Акутагава-семпай и не должен быть к ней мягок. Она должна быть максимально сильной. Сильнее, чем кто-либо другой. Кабинет босса Портовой мафии находился на самом последнем этаже центральной башни Mori Corporation. Добраться до него можно было только одним способом — воспользовавшись стеклянным лифтом. Его стекла — это бронестекла. Если на здание нападут и бежать придется только через лифт, то ни одна пушка в мире не сможет пробить его. Все в этом здании продумано, и продуманно оно в первую очередь для безопасности. Хигучи поднималась на этом лифте. Вид отсюда на Йокогаму открывался потрясающий — весь город как на ладони… Вот бы хоть раз посмотреть на лицо Акутагавы-семпая, когда он смотрит отсюда на город. Интересно, о чем он думает, когда поднимается на этом лифте? Девушка тяжело вздохнула. Этому не бывать. Семпай никогда не разрешит ей узнать о нечто подобном. Лифт прибыл по месту назначения. Его стальные двери раскрылись, открывая перед девушкой вид на длинный темный коридор, что своей страшной дорогой уходил куда-то вглубь. Хигучи непроизвольно сглотнула. Ей никогда не нравился этот коридор. Она собралась с силами и двинулась вперед. Сейчас все, что от нее требуется — это отдать отчет Мори-сану. А это — всего лишь дорога. Возле кабинета босса стояло два охранника. В этот раз ими были безымянные парни, что сменялись у мафии практически раз в неделю. Печально это признавать, но у них умирают люди. И если среди верхушки потерь не бывает, то вот среди таких вот ребят потери колоссальные. Пушечное мясо. Охрана молча отворила перед ней дверь. — Здравствуйте, Мори-сан! — А, Хигучи-кун. Я ждал тебя. Акутагава-кун сообщил, что ты предоставишь мне отчет. Да? — Эм, д-да… Пожалуйста. Девушка положила папку с документами мужчине на стол. Он сидел на кресле и смотрел на Йокогаму через панорамное окно. Все-таки, какой же замечательный тут вид. В этот раз Элис не было рядом. Это даже удивительно. — Все? — зачем-то спросила Хигучи. — А? Да, да, можешь быть свободна, спасибо, Хигучи-кун. — А… По поводу Акутагавы-семпая… — М? А что он? — Ну, понимаете, кажется, он был ранен, и я бы хотела… Девушка неловко замолчала. Не возненавидит ли ее за эту просьбу семпай?.. — М? Хотела бы попросить дать ему отдохнуть? Хигучи вздрогнула. Как он узнал? Мори Огай улыбнулся. — Вижу, что угадал. Если тебя это так беспокоит, то смею сообщить, что по этому поводу ты можешь не переживать, Хигучи-кун: Акутагава все решил за тебя. Он сам попросил себе отпуск. — Что? — Да, я тоже был немного удивлен. Раньше он никогда не просил о таком. Но знаешь, — Мори потянулся, будто бы только проснулся или начал делать зарядку, — я сам давно подумывал о подобном. Акутагава-кун слишком много старается. Я бы даже сказал, больше всех старается. Пожалуй, никто так не выкладывается на заданиях, как он. Даже Каджи… Хигучи глупо смотрела на босса в ответ. — Я удовлетворил твое любопытство? — Мори повернулся к Хигучи, ожидая от нее дальнейших действий. — Д-да! Спасибо большое! — девушка поклонилась. — Я могу идти? — взволнованно спросила она. — Да. — Спасибо! — крикнула она еще раз и пулей вылетела из кабинета. Мори Огай лишь тяжело вздохнул. Ну и за что ей говорить ему спасибо?..

***

Очередное утро очередного дня очередного месяца. Для Акутагавы Гин жизнь представляет собой день сурка — то же пробуждение, тот же рабочий день в мафии, тот же вечер… Не то, чтобы она жаловалась на жизнь — нет, ни в коем разе нет, у нее нет права жаловаться на свою жизнь. Она испытала на своей шкуре, каково это — жить на самом дне, жить назло всему и вся. Даже тогда она не жаловалась. И уж тем более не будет сейчас. Да, жизнь однообразна. Но и она умеет удивлять. Как, например, вчера. Ее брат просто пришел в дом и сообщил, что на некоторое время у него отпуск. Она чуть не подавилась лапшой! Рю-чан никогда не брал себе отпуск. Это ее порядком волновало, но она никогда не вмешивалась — так почему-то сложилось, что в мафии они не лезли в дела друг друга. Интересовались, следили, но не лезли. Держали некоторую дистанцию — своеобразный ритуал уважения. Их отношения очень походили на деланно-вежливую маску, которой прикрывались люди на официальных вечерах. Но нет, в отличие от них в сердцах обоих Акутагав теплилась любовь к своему родственнику — и они хранили ее верной каплей человечности. Она — их стабильность. Она — знак, что они все еще существуют. Она — тропа к реальности, соломинка утопающего, за которую брат и сестра отчаянно хватаются, лишь бы не потеряться в кошмарном море под названием жестокость. Только единственная вещь будет неизменной постоянной — они всегда будут друг у друга, что бы ни случилось. Она никогда не покинет своего брата, а он никогда не покинет свою сестру. Это закон их жизни. Да, жизнь умеет удивлять. Но это ли не к лучшему? Мы меняемся, мир меняется, наша жизнь соответственно тоже. Любые изменения надо принимать с улыбкой… Наверное. Уж эти точно. Рю-чан сегодня дома. Даже не верится. Однако этот факт прибавляет новых хлопот — нужно позаботиться о еде. Рюноске, глупый старший брат, никогда не заботится о еде для себя. Если ему не оставить еду, не ткнуть в нее носом и не сказать «Вот, Рю-чан, это еда, она твоя, ты должен ее съесть», то вряд ли он сам додумается до чего-то подобного. Скорее всего он просто целый день будет лежать в своей комнате и выйдет из нее разве что только в туалет. Он не умеет заботиться о себе. Он вообще замкнутый для мира человек. Он любит поговорить о вечном, конечно — пофилософствовать это же святое — подобная привычка у него еще с тех времен, когда они жили в полях вместе с ребятами. Размышления о смысле жизни, о нашем предназначении, о том, кто мы и есть ли вообще причина нашей жизни и почему именно у нас она такая — гнилая и мерзкая, со всеми вытекающими ужасами, а у кого-то все блага цивилизации и человечности… Но это он мог делать и в одиночку. А если же ему пожелается превратить свои мысли в слова, то тут ему нужен всего лишь слушатель — не собеседник. В этом-то все и дело — поговорить он любит, а вот пообщаться — нет. Это значит, раз у него выдался свободный день, то он будет заниматься своими любимыми делами в своей комнате. А именно — рисованием. О, про страсть Рюноске к живописи можно говорить часами! Однако мало кто об этом знает. Нет, даже не так — скорее всего, никто об этом не знает, кроме нее. Ведь пишет картины Рю-чан исключительно в своей комнате. Собственно, сам процесс рисования — сплошное искусство. Гин однажды застала брата за тем, как он пишет картину. Сначала она испугалась — его взгляд, будто бы совсем пустой… Но нет, если присмотреться, то он не пустой, а завороженный — он направлен только на холст. Его взгляд пуст для окружающего его мира, но вот то, что в этот момент творится у него в голове — о, оно ярче самых ярких красок на свете! Рюноске буквально горел изнутри. Его огонь ласкал картину на холсте, краски ложились мягким бархатом под кожу, а глаза — звезды-путеводители образам из его головы в этот странный мир. Она сама застыла на месте перед входом в его комнату и даже забыла, куда она направлялась. Вспомнить сейчас образ ее брата в тот момент — аж мурашки по коже. Но это все будет потом и без нее. Сейчас она просто оставит завтрак в его комнате, оденется в рабочую одежду и уйдет в офис. Хироцу-сан просил ее прийти сегодня не в первый корпус, как обычно, а зайти сначала в пятый. Интересно, зачем? Девушка завершила бесшумно все свои дела и также бесшумно скрылась за порогом квартиры, оставляя ее наедине с якобы спящим хозяином. Рюноске, конечно же, уже давно не спал. Его сон чуток. Он услышит все, что бы ни происходило рядом с ним. Просто… Не стоит волновать сестру. Если она не хотела его будить, то пусть думает, что он спит. Сегодня он останется дома. Это первый день за все его существование в мафии, когда он на самом деле попросил себе отдых. В чем же причина такого странного порыва? Рюноске не мог ответить сам себе на этот вопрос… словами. Но он чувствовал. Чувствовал, что так будет нужно, так будет правильно. Он отдавал всего себя этой организации целых четыре года… Ради одного единственного человека, которого этих самых четыре года в этой организации и нет. Как-то бессмысленно все звучит, не правда ли? Продолжать добиваться признания человека, хотя тебе ясно дали понять, что свои тщетные попытки можешь засунуть себе в глотку за ненадобностью. Почему он это делает? Это так глупо. Это действительно глупо, ведь Рюноске все еще верит, что имеет права добиваться признания этого человека. Он действительно верит, что еще не все потеряно. Что когда-нибудь наступит день, когда Дазай-сан посмотрит на него, как на равного себе, восхищенно улыбнется, увидев его силу, и скажет. Что и ожидалось от тебя, Акутагава. Ты молодец. Ты сильнее кого бы то ни было. В груди противно заныло. Именно поэтому он и не позволяет себе мыслить о подобном. Солнце за окном уже давно взошло. Пора вставать. Итак, у него впереди целый день. В обычные свои выходные он занимается домашними делами. Это, как правило, уборка дома, стирка белья и приготовление пищи. На большее у него сил, как правило, не хватает. Да и времени тоже. В этот раз все иначе. Дом чистый, белье тоже, еда есть — спасибо Гин. Неужели ему и правда нечем будет заняться? Юноша глянул на свой письменный стол. Там, внутри, у него лежит блокнот. В нем — кандзи. Иероглифы. Каллиграфия. Еще одна его страсть. Каждая черточка, собирающаяся в единую картину, принимающая смысл лишь тогда, когда их много. Плавные изгибы линий, где-то утончающихся, а где-то расширяющихся. В каком стиле написать иероглиф — решаешь сам. Будь он гладким и покорным, как прогибается пшеница под легким теплым обволакивающим ее ветром, или же жестким и острым, как рельефы скал в агрессивном заливе Тихого океана. Это целая наука. Но тот блокнот — особенный. Внутри — имена каждого человека, которого он когда-либо знал. Кроме его собственного. Он так ни разу его и не написал. (Он не имеет права на свое имя.) Больше всего ему нравятся имена Гин и Осаму Дазай. Он писал эти кандзи несколько раз. В разных оформлениях. Вкладывая в каждое имя разные эмоции. Что-то он писал с любовью, что-то с нежностью, куда-то вкладывал всю свою ненависть и одержимость, веру и надежду. Что-то просто прописывалось пустым, словно погода перед бурей. Да. Только бумага может понять его. Только она может помочь ему справится с теми чувствами, что бушуют внутри него. Не в обиду, Гин. Его раны затянутся. Рано или поздно. Они излечатся, перестанут болеть и кровоточить, оставят после себя лишь шрамы, которые со временем померкнут. Боли больше не будет. Останутся только воспоминания о прошедшем. Рюноске достал из шкафа холст среднего размера и масляные краски. Его мысли снова требуют выхода. Думать для него так болезненно вредно. Он каждый раз накручивает себя практически до истерики, которой не дает выход наружу. Она разбивается внутри о его собственное тело, разрывая на кусочки, снова провоцируя мигрень. Спасай, бумага. Стоит закрыть глаза и перед взором его предстает нечто удивительное. Оно ласкает его своими языками пламени, в безболезненном огне своем предоставляя ему покой. Этот мир… Это — его мир. Каждый раз он принимает разную форму, в зависимости от его эмоций. Сейчас он — огонь. Трещит и искрится во все стороны, красными точками рассыпаясь на холсте. Фон ему — звездное небо и разрушенный город, а музыка — звуки падающих зданий. Пыль от них расстилается туманом серых красок, но они не заслоняют собой алое свечение. Наоборот, чем ближе туман подплывает к кострищу, тем сильнее он меркнет. Огонь жрет все, что ему встает на пути. Рюноске пишет руками. В этот раз он взял краску в тюбиках специально для этого. Ему плевать на последствия. Цвет стелится под его пальцами прирученным зверем, разогревается в руках и правильно ложится на холст. Так, как надо. Акутагава любовно проводит пальцем в красной краске по своему огню. Он мурлычет ему в ответ, облизывая и согревая. Мир разрушающихся зданий не доберется сюда, хоть он и есть здесь. Пусть рушится все что угодно, пока они вместе, под обоюдной защитой, им ничто нипочем. Пускай звезды проливают свои слезы, он будет кидаться в ответ своими искрами и никто сюда не доберется. Никто и никогда. Глаза Акутагавы переливаются таким же огнем под закатным солнцем. Матово черные, они принимают отблик всего, что только может до них дотянуться. Вдохновленное лицо не выражает никаких эмоций. Вечно хмурая складка между бровями разгладилась, не оставив и следа, будто и не было ее никогда. Гримаса отвращения, или злости, или обиды — все это осталось там, в мире пыльных поваленных зданий. А здесь, в мире теплого безболезненного огня, есть место только для спокойствия и умиротворения. На лице — отпечаток истиной невинности, какая только может быть у ничем не запятнанных детей, когда они открывают для себя что-то новое, узнают о том, чего раньше не знали, создают что-то и изучают его же. В груди — трепыхающееся бабочкой сердце. Жар дошел и до него тоже. Это очень непривычное чувство для того, кто готов в любую минуту напасть на врага, кем бы он в итоге не оказался. Но сейчас, именно сейчас — он не готов. То, что было всегда в камне, то, что было сокрыто под тысячами слоев льда вмиг растаяло, раскололось, невесомо взлетая в воздух и щекоча грудь. Пес тоже хочет ласки. Пес тоже хочет любви. Пес тоже хочет… Пес сидит рядом с костром и смотрит на звездное небо. Здесь тепло и хорошо. Пламя разжег его хозяин. Сейчас он ушел, но скоро он обязательно вернется. Хозяин тоже хороший. Только такой человек, как его хозяин, мог создать такое место, как это. Хозяин всегда приносил ему вкусную еду и играл с ним в интересные и веселые игры. Совсем недавно, еще до его ухода, они вместе смеялись и жарили сладкие зефирки над костром… — Знаешь, мне было интересно, как долго это все может продолжаться и я остался сидеть здесь. Но вот, я здесь сижу уже несколько часов, а ты так и не заметил меня. Я даже не уверен, что ты слышишь, что я тебе сейчас говорю. — Вот видишь. Абсолютно ноль реакции. — А впрочем, я рад, что смог видеть тебя такого. Истинное наше лицо открывается нам только в тот миг, когда мы забываем про самих себя. А твое лицо… Знаешь, — он подошел близко, вплотную настолько, что смог прикусить ухо, — ты прекрасен, — томно прошептал он. Рюноске вздрогнул. Оттенок темно-синего холодного неба смазался по его миру, руша все. Юноша резко развернулся и обнаружил в своей комнате того, кого здесь быть не должно. Враг. Он нашел его в самый уязвимый для него момент. — Расемон! — прокричал Акутагава, готовясь нападать. Но… Ничего не произошло. Что?.. — Тц-тц-тц… Как невнимательно с твоей стороны. Разве цепной пес Портовой мафии не должен быть всегда начеку? Почему Расемон не сработал? Он всегда подчинялся ему. В чем проблема? Паника разрушила его внутренний покой. Она ураганом смела все, что сегодня так настойчиво по кирпичику строилось. Она — трещина под его ногами, что лишила его равновесия и утянула в мир без привычной гравитации. В мир странного хаоса. Рюноске попытался встать. Но и это действие оказалось недоступно для него. Он мог просто сидеть и наблюдать за непрошенным гостем. Федор Достоевский ему имя. — Тебя, наверное, волнует, что же с тобой вдруг приключилось, верно? Вижу, что так. Ты можешь не волноваться — это всего лишь действие наркотика. Оно вскоре пройдет. Достоевский стоял за его спиной, наблюдая за растерянностью на его лице. Определенно, он сорвал джек-пот. — Знаешь, твоя картина восхитительна. Он подумал, и добавил: — Ты можешь говорить, если ты не знал. Действие наркотика не затрагивает речь. Рюноске будто бы отмер. — Что тебе здесь нужно? Наркотик?.. Зачем? Достоевский сладенько растянул губы в улыбке. — Так бы сразу, — мужчина присел перед парнем на колени, чтобы быть с ним на одинаковом уровне. Снял свою шапку и положил рядом с собой, участливо и внимательно заглядывая в глаза скованной жертве. — Ты мне нужен, Акутагава Рюноске. — Что? — Только ты можешь привести это наказание в исполнение. Только твоя сила и только твоя личность. Рюноске округлил глаза. Его сознание… Что с его сознанием? — Понимаешь, ты единственный в своем роде. Для него. В его жизни подобных тебе не было и не будет никогда. — О чем… речь… — прошептал Акутагава, понимая, что задыхается в каком-то сладком удушении. — Ох, — Федор протянул руку и нежно коснулся ею лица юноши. Приподнял за подбородок вверх и заставил смотреть в свои глаза. Придвинулся ближе. Собственными глазами он пожирал огонь на дне матовых черных глаз напротив, вдыхая воздух из его горла и выдыхая в него свой собственный. — Речь идет о том самом человеке. Для Рюноске растворилось все, кроме человека напротив. — Понимаешь… Я знаю о тебе все. Даже больше, чем ты можешь знать о себе. Ведь я практически такой же как он. А уж он… Он точно знает все твои тайные желания и страхи. -… — Мне нужен ты. Ты и сила твоих эмоций. Я знаю, насколько она огромна. Я знаю, как она всепоглощающа. Я знаю… Как сильно ты можешь ненавидеть. -… Глаза Рюноске помутнели. Федор погладил мальчика по голове другой рукой и благоговейно поцеловал его нижнюю губу. — Мне нужна твоя ненависть. Возненавидь для меня так же сильно, как ты уже ненавидел однажды. Возненавидь… его. — Нет… — Вспомни, насколько сильна может быть твоя ненависть. Ненавидь… — Нет… — Ненавидь. — Нет… — Ненавидь! — Нет… — Разбуди в себе это чувство, разожги праведный огонь ненависти в своей груди и обрати его против того, кто должен быть наказан! — Нет! — Только ты способен наказать этого человека. Только так все будет правильно. Только твое наказание имеет силу. — Нет… — Посмотри мне в глаза, Акутагава Рюноске. Увидь мои глаза. Посмотри в них и увидь глаза того человека, что уничтожил тебя. Твоя воля — воля божья. Твое слово для него — неоспоримый закон. Так повелевай же. Ненавидь, и ненавистью своей приведи в исполнение приговор никчемного смертника. Акутагава смотрел в эти фиалковые глаза и не видел ничего, кроме них. Они смешивались с терпким коньяком, откликаясь горечью в его душе. Не осталось больше внутри того мира, что он сегодня так отчаянно строил. Огонь больше не греет, не прячет от падающих зданий. Нет, он обжигает и оставляет метки-ожоги, своей адской силой выжигая сущность то тла, до пыли, до пустоты, до ничтожного ничего… Его мир уничтожен. Теперь он обречен на вечные страдания в мучительном огне ненависти, что своими мерзкими липкими объятиями высасывала из него волю. Его мир был потушен фиалковой водой, от его мира остались одни угли. На месте его мира… На месте его мира вырос новый — он распалился адским непотухающим огнем гнева и ярости, окрасился в цвет коньяка и горького шоколада. Хозяин ушел, потому что собственный пес стал ему противен. Он оставил его возле кострища, а сам разлил вокруг бензина, чтобы проклятая животинка сгорела заживо, чтобы она умирала медленно и мучительно, и не могла ничего сделать с пожирающими ее языками пламени. Пускай труп мерзкой шавки гниет и тлеет. И пропади оно все пропадом. Больше ничто не имеет силу. Больше ничто не важно. Только ненависть имеет вес. Рюноске горит изнутри фиалково-коньячным огнем, но он все еще не может пошевелиться. Достоевский удовлетворенно улыбнулся и отпустил подбородок юноши, встал, забирая шапку. Однако Акутагава так и застыл с поднятым вверх лицом и продолжал следить взглядом за непрошенным гостем. Тот лишь потрепал его по голове и направился к выходу. В дверях он остановился и как бы невзначай бросил ему: — Действие наркотика скоро спадет. А после… Ты знаешь, что нужно будет делать. Все прошло как нельзя гладко. Давно он не чувствовал себя настолько взволнованным. Аж до сих пор трясутся руки. Федор провел пальцами по своим губам. Губы этого мальчишки обветренные и сухие. Интересно, сколько раз он мечтал поцеловать их? Впрочем, неважно. Твоя воля — воля божья. А Бог для тебя отныне я. Моя сила — преступление. Она же — наказание. Я здесь воля божья. Я — закон. (Я выше закона.)