but i will love you for today; fall into me

я люблю тебя он пьян, и слова даются так легко, пусть марк едва ли понимает, что он имеет в виду, но его тонкие брови удивленно взлетают вверх, как напуганные птицы, и глаза его становятся еще больше, и сюйси хочется рассмеяться прямо в его рот, но пальцы только комкают мокрую от пота футболку на плече, а марк заторможенно смеется, как будто все это ничего не значит, и не значит ведь. на нем черные скинни и честность, и по его лицу можно прочитать всю растерянность, вызванную всего лишь какими-то тремя словами, и сюйси кажется, что он может просто пожать плечами в любую секунду, потому что это такой простой жест и такой марк. как будто ему трудно сказать что-то в ответ или просто не хочется. когда сюйси переезжает из гонконга, марк становится его другом. не первым, не последним, но тем, кто остается рядом, пожалуй, единственным, кто оказывается способным на такое сумасшествие. потому что первые полгода сюйси не говорит по-корейски нихрена и его хватает только на чрезмерные жесты и улыбки, и все в нем такое — гипертрофированное, чтобы услышали, когда не хватает слов. он поначалу не понимает, почему марк остается, но вот они вместе собирают пыль на полу в обрывках листов из университетских тетрадей марка, потому что тому наплевать, насколько идеальны его конспекты, пишут песни — в четыре руки и два сердца. вот они вместе притворяются, что не скучают по дому — каждый по своему. вот они вместе празднуют день рождения сюйси, и марк покупает ему торт, и они едят его просто так, руками, как будто ему исполняется не девятнадцать, а девять. марку в этом же году — тоже. вот они лепят на окна какое-то бумажное уродство в форме снежинок — марк захотел, он видел в интернете, ему хочется нового года в любой день календаря. вот они, они, они. вместе. такие друзья. но ближе к ночи марк все равно находит себя на коленях сюйси, с его руками в карманах тех самых черных скинни. до этого они, вообще-то, три года дружили. я люблю тебя говорит он марку на ухо, оно мягкое, не такое, как у всех, или как у него самого, и сюйси находит это милым, находит марка милым, и его ухо можно смять, прямо как сердце сюйси. они не дают друг другу забавные стыдные прозвища и не ходят на свидания, но все в порядке, потому что они могут делать столько всего вместе, как и раньше, но теперь еще больше. сюйси не знает, где заканчивается круг дозволенного. он не знает, что три несчастных слова лучше запихнуть себе поглубже в глотку, потому что это и есть — недозволенное. то, о чем он не должен никогда говорить. марк не перебивает его, не просит замолчать, но его кривая улыбка говорит пожалуйста, не надо, словно сюйси делает что-то плохое. я люблю тебя сюйси хочет, чтобы марк расслабился, его ладони немного сжимают чужие бедра — доверься мне — и кажутся такими большими, как он сам весь, в сравнении с маленьким марком, который просто тает в его руках, как конфета, и кожа на языке почти кажется сладкой настолько, что у сюйси нестерпимо дерет в горле. может, совсем не от этого — от почему-то не пролитых слез по совершенно неизвестным ему вещам, словно он проснулся после долгих лет чудесного спасительного сна и не может жить во всем этом больном покореженном мире, реальности, в которой марк не любит его в ответ. или потому что он просто никогда не брал в рот. они первый раз вместе, и им обоим от этого страшно до дрожи, во всех из смыслов, и он никогда не видел марка таким податливым, и откровенным, и зависимым, словно все его существование развалится на части, если они прекратят, чем бы это ни было, и именно во власти сюйси подарить ему любовь или сломать, но он все равно умеет только первое, и отдает так много, что для самого не остается ничего. я люблю тебя это похоже на плохое кино, собравшее все возможные клише, но по крайней мере никто из них не курит после секса и не начинает судорожно собирать одежду и пытаться замести все следы своего присутствия в чужой квартире, марк просто смотрит куда-то сквозь пространство и время, и он кажется таким худым, бледным и потерянным рядом с сюйси, что у его внутреннего солнца не находится больше ни капли тепла на сегодня. оно выгорает от боли, потому что марк наконец понимает смысл этих слов по-настоящему, словно слышит в первый раз. сюйси хочет поцеловать его, но в нем не хватает жестокости для того, чтобы сломать марка еще больше. он не знал, что, вообще-то, умеет. щека сюйси прижата к плоскому животу марка, в его волосах путаются пальцы, и они оба до сих пор лежат в постели голыми, хотя уже обед и скоро начнет темнеть, и несмотря на все это сюйси чувствует себя пятилетним, словно его снова успокаивает мама. когда марк рядом с ним, вот так, между ними рождается тишина и полузабытое спокойствие, как будто им обоим никуда не нужно, никакой спешки, как будто у них есть так много времени, и сюйси позволяет марку помолчать еще немного. даже если немного превратится в целую вечность. сюйси бы целовать острую тазовую косточку, что натягивает кожу, или держать за тонкую талию — он, наверное, почти может обхватить ее в ладонях — ведь без этого марк растворится в суете дней и забудет, как сюйси может его любить. если он не сможет остановиться, то не будет жалеть, когда вмажется в бетон на всей скорости, и на периферии уже слышен звук, с которым его скелет дробит в пыль. разрыв. не фантомная, но какая-то заглушенная боль по тому, чего еще не произошло. он пишет свое имя на теле марка языком, как историю всей своей жизни. хуан сюйси, двадцать три года от роду. нескончаемо, болезненно, безнадежно— oh god fuck марк всегда срывается на английский. стон марка эхом отдается в его ушах — и сюйси ищет люблю в нем. марк называет его сюйси, только когда рядом с ними не остается больше никого, словно это он дал ему имя и хочет, чтобы для всех остальных оно осталось тайной. с сюйси он кончает третий раз за ночь, а с юкхеем смеется за банкой пива, над шутками, шутками, шутками. они смеются, смеются, смеются. до боли. или от. иногда ему кажется, когда марк смотрит на него вот так, что сейчас его губы разомкнутся, чтобы сказать. но марк не говорит. в его больших глазах отражается тусклый свет одной-единственной лампочки, почти бесполезной, и он не помнит, зачем они включали ее вовсе, но для того, чтобы выключить, сил нет все равно. может, сюйси хотелось посмотреть подольше, запомнить больше, что-то кроме прикосновений и маленьких теплых ладоней. найти что-то в глазах марка. но там — лампочка. сюйси купил ее в икее месяцев пять назад просто так, почти за бесценок, и, может, было бы больше толку, купи он мягкую плюшевую морковь, но она подсвечивает островок кровати в полумраке комнаты приятным желтоватым светом, как закатное солнце, и сюйси давно не видел, как оно садилось, небо пустое месяцами, молочно-белое, и ему просто приятно быть под этим искусственным солнцем вместе с марком, под ним они оба во всем одинаковы. может, даже в своих чувствах — сюйси так много лет, но он мечтает, мечтает, мечтает. и никто не запретит. — давай поужинаем. — давай полежим так еще немного. проходит несколько часов. сюйси давится своим я люблю тебя, когда марк почти неслышно шепчет я тебя тоже, и он не знает, что это тоже за чувство такое.