Малина в шоколаде, кофе с карамелью

— Господи, какой позор! Бонхи идет быстро, громко причитая и постоянно возвращаясь мыслями на несколько минут ранее, где вела беседу с Пак Чимином! Тем самым, что бешеный Цербер. Да, тот самый, который очень опасен. У которого ещё глаза будто концентрация тьмы. И, кажется, там было что-то вроде «руки по локоть в крови». Да, кажется. Это был первый их такой долгий диалог. Нет. Это был их первый диалог в принципе! До того злосчастного случая в лифте, Чимина в ее жизни было ровно столько, сколько надо было. Очень мало, на грани видимости. А сейчас эта тонкая грань грозится разорваться! И кто виноват? Судьба, опять ты? Бонхи вновь чертыхается и злится на свою глупость. Зачем ты вообще с ним разговариваешь, девочка? Он что, твой приятель, или старый друг? На улице уже давно тьма, если бы не редкие фонари, она бы вообще ничего не видела перед собой. Пустые темные улицы немного пугают, но у Бонхи сейчас голова не этим совсем забита. А забита невесть чем! Бонхи девушка очень простая. Даже самый обычный разговор может восприниматься ею совсем не по-обычному. С маленьким смыслом. А он ещё и приближается к ней и шепчет ей в ухо! Это почти домогательство! Вот и Бонхи всеми силами отгоняла от себя образ божественно (дьявольски) красивого молодого человека. Вообще-то все ее «боссы» очень даже симпатичные. Она это давно отметила, но в ту же секунду забыла. Это не больше, чем факт. И с Чимином было так же. До злосчастного случая в чертовом лифте! — Пожалуйста, голова, перестань! Ты сейчас совсем разболеешься, дурная, — хнычет девушка, сбавляя скорость. Ноги шуршат по асфальту. Девушка смотрит на носки своих ботинок и пинает камушек. «Он смотрел на твоё тело и невесомо прикоснулся губами к уху». — Да черт! — Чего кричим, красавица? — сзади доносится хриплый голос. Он принадлежит мужчине, явно нетрезвому, судя по неуверенным шагам. Помимо него Бонхи насчитала ещё троих. Они идут сзади нее и присвистывают ей, выкрикивая в спину всякие пошлости. — Этого ещё не хватало. — Почему такая красивая девушка гуляет ночью одна? — голоса за спиной приближаются, Бонхи увеличивает шаг, не оборачивается. — Мы можем составить тебе компанию, — голос меняется, но звучит одинаково мерзко. Бонхи не даёт панике захватить ее разум. Ноги идут все быстрее, шаги за спиной растут с той же скоростью. Рука тянется к карману маленькой сумочки, где лежит перцовый баллончик, любезно подаренный братом. — Куда же ты бежишь? — голос звучит очень близко, что Бонхи взвизгивает. Они сзади. — Стой, сука! — за локоть цепляется рука, Бонхи готова вырвать прямо здесь. Она дёргает локтем, нанося удар в правое ребро мужчины, из-за чего он бурно выругивается, и освобождается от противных рук. Остальные двое отстают, еле переводя ноги. Они все пьяны в стеклище. Что Бонхи на руку, и она, что есть мочи срывается вперёд. В ушах свистит. В животе затягивается тугой узел страха. Сердце колотится, словно бешеное. Дыхание спирает, что наводит на Бон ещё большую панику. — Стой! — неподалёку слышится визг шин. Девушка мысленно радуется, что не все потеряно. Сейчас ее заметят добрые люди и спасут. А тех мужчин отведут в полицию, чтобы подумали о своём поведении и больше так не делали. Машина приближается, но Бонхи не оборачивается и продолжает бежать, пока не слышит глухой громкий стук. А потом на землю мешком падает что-то. Кто-то. Бонхи резко оборачивается, встречаясь испуганными глазами с дикими напротив. Чимин успел выйти из машины и сейчас смотрит на нее неотрывно. Отчего-то дико пыхтит и медленно переводит взгляд на тела. Взгляд, пропитанный нескрываемой ненавистью. Режет их этим взглядом. Прямо режет! Бонхи сильно мутит. — В машину! — грозно приказывает. Приказывает! Бон дёргается на месте от его голоса и подлетает к нему, завидев как он тянется рукой к себе за пояс. За пистолетом?! Решил убить их на ее глазах?! Нет, уж. — Пожалуйста, поехали, — Бонхи останавливается напротив него, выставляя руки вперёд. Потом складывает их в умоляющем жесте и смотрит своими огромными испуганными щенячьими глазами. — Ты глухая?! — очень грубо. — Пожалуйста, поедем, пожалуйста, — звучит дрожащий голос, Бонхи почти плачет. У Чимина каменное лицо. Он абсолютно никак не реагирует на нее и хочет по-хорошему обойти, но нет. Бонхи, оказывается, такая упёртая. — Я сделаю тебе больно, — шипит Чимин, сильно хватаясь свободной рукой за ее тонкое запястье. Блефует. Нет, он, конечно, может, но почему-то не хочется делать это с ней. Первая мысль, а за ней куча других. Чимин не зацикливается. Пока. — Хорошо, сделай, но их не трогай, — Чимин опешил. Удивление так и прет из него, но он не подаёт виду. Она что, сейчас защищает мужчин, которые минутой ранее хотели ее изнасиловать или даже убить и бросить где-нибудь в подворотне? Это самая большая глупость, которую когда-либо видел Пак. — К чему такая жертвенность? — Не смогу жить с мыслью, что из-за меня пострадали люди, — на одном дыхании проговаривает девушка, опуская глаза вниз. — Прости, тебе, наверное, все равно, но я прошу- Чимин не даёт ей договорить, рука убирается с пояса. Он подталкивает ее к двери своей машины, открывает ее и сажает девушку. Сам обходит машину, под внимательным наблюдением черных глаз, и садится рядом. — Спасибо... — Никогда не ставь чьи-то интересы выше своих и не извиняйся без причины, — нравоучения от Пак Чимина. А Бонхи задумывается. Пора бы уже. Машина трогается с места и уносит их в темную даль.

***

Осеннее утро радует удивительно хорошей погодой. Половина сентября уже за спиной, вскоре начнется промозглый октябрь, но это не мешает солнцу ярко светить и греть, озаряя сейчас кухню братьев Мин в сеульском доме. Самих братьев, впрочем, дома уже нет. Альфы, ни свет, ни заря, сорвались на работу, сетуя на очередные деловые встречи с партнерами и запланированный совет директоров. На кухне сейчас хозяйничает Изабелла, завершая последние приготовления к завтраку. Ни о каких служанках и слугах речи идти и не может, привередливая омега терпеть не может пищу чужого приготовления, за исключением разве что еды мамы, тети Барбары, и с недавних пор Джина. Джонс, пальцами отстукивая весёлый ритм на столешнице барной стойки, ждёт, пока тостер поджарит два кусочка хлеба. На столе уже стоят два стакана с некрепким черным чаем и кусочком лимона для каждой из омег, тарелка кукурузных хлопьев с молоком для Эмилии и тарелка с двумя воздушными панкейками непосредственно для самой Изабеллы. Наконец, тостер оповещает Джонс о том, что тосты готовы, и журналистка спешит перетащить их на тарелку. Горячий хлеб немного обжигает, и омега спешит подуть на пальцы, под нос, ругаясь на родном языке. Вскоре возле тостов поставлены еще пару небольших баночек с джемами и вареньем, чтобы омеги, когда сядут завтракать, могли выбрать что-то на свой вкус. Когда завтрак окончательно готов, Джонс смотрит на стол с довольной улыбкой, а после, спешит в комнату подруги, чтобы разбудить эту соню. Вскоре им выезжать на учебу, так что с завтраком следует поторопиться. Изабелла невольно улыбается, вспоминая, как не так давно спорила с Чоном, пытаясь отстоять свое право ездить на учебу на автобусе. Водительских прав ни у Браун, ни у Джонс нет, да и раньше необходимости в этом не возникало. Университет от их съёмной квартиры был в шаговой доступности. Однако сейчас, когда омеги переехали жить к своим истинным альфам, на учебу приходилось добираться на автобусе или метро. Но длилось это недолго. Юнги и Чонгук, порой слишком обеспокоенные безопасностью журналисток, выделили им личного водителя. А точнее сразу нескольких. Теперь Кай, Субин, Ёнджун, Бомгю и Кан Тэхён сменяли друг друга, то отвозя, то забирая девушек. Оспорить решение Чонгука и Юнги не получилось. Джонс заходит в комнату Юнги и Эмилии. Естественно, альфы, во всём этом огромном доме, поселили омег в свои комнаты. Впрочем, девушки особо и не возражали. Лишь сначала обижались на альф за их долгое отсутствие, но и обида эта вскоре прошла. В комнате совсем темно, плотные шторы не пропускают и малейшего лучика солнца. Что даже не удивительно. В редкие дни, когда не надо никуда спешить, Юнги любит спать до последнего, крепко прижимая Браун к себе. В такие моменты омега спит спокойно, и даже проснувшись, не стремиться покидать кровать, чувствуя себя в полной защищённости. Запах кофеина и сейчас прочно стоит в комнате, несмотря на то, что альфа давно покинул дом. На самом деле весь дом пропах ими. Шоколад и кофеин прочно въелись в стены, мебель, в каждый чертов миллиметр дома. Омегам, на самом деле, это очень нравится. Альфы постоянно пропадают на работе, и тогда, Эмилия и Изабелла просто молча обнимают подушки, одеяла, да что угодно, лишь бы почувствовать мнимую близость до прихода родных мужчин. — Эми, — Джонс тяжело вздыхает, чувствуя, что ежедневный обряд пробуждения и сегодня будет непростым. Что-то никогда не меняется. Англичанка проходит вглубь комнаты, добираясь до окна, и распахивает тёмные шторы. Свет тут же проникает внутрь, озаряя всю комнату. Теперь хоть можно было спокойно ходить, не боясь упасть и разбиться к черту. Изабелла запрыгивает на большую мягкую кровать, собираясь защекотать Браун, хмурящуюся от солнечных лучиков, но вдруг замирает. Её выражение лица с предвкушающего меняется на взволнованное. Подруга дышит тяжело, а веки подрагивают во сне. Будто снится кошмар, думает Изабелла. Эмилия, в свою очередь, прижимает крепко плюшевого и потрепанного временем Арчи к своей груди, которая поднимается и опускается в такт каждому вздоху. Одеяло валяется на полу, смятое в один большой ком. Лоб покрылся мелкой испариной, а кожа, кажется, стала еще бледнее. И запах карамели наполнил комнату, смешиваясь с запахом кофеина. Изабелла думает, что дело только в непринятых блокаторах, и тревогу поднимать не спешит. — Эмилия, вставай, — она трясёт подругу за плечо, и та, на удивление, реагирует сразу же. Брюнетка буквально подскакивает, жадно втягивая воздух. Перед глазами, почему то, тёмные круги стоят, а в висках стучит, словно молотом по наковальне. — Да у тебя же жар! — Что? Изабелла? — Эмилия в пространстве сориентироваться не может, головой из стороны в сторону вертя. Голос подруги звучит слишком громко, эхом отдаваясь в голове. Живот, отчего-то, будто скручивает, и лишь запах кофеина сейчас имеет для неё хоть какую-то ценность. — Лежи, я сейчас принесу жаропонижающее, — Джонс спешит на кухню, где, на одной из множества полочек, находит аптечку. В теплой воде растворяет порошок со вкусом лимона и мёда, а в другой стакан набирает чистой воды, и, взяв пластинку таблеток, спешит вернуться к подруге. Эмилия, в свою очередь, тянется к прикроватной тумбочке, где лежит заветный толстый пузырёк с овальными белыми таблетками, и принимает сразу две. Блокаторы действуют мгновенно, и запах карамели больше не исходит от омеги, а адская, тягучая, словно расплавленное стекло, боль, медленно утихает. Изабелла возвращается быстро, словно никуда и не уходила. Она выглядит обеспокоенной, движения у девушки резкие и суетливые. — Выпей одну таблетку и этот растворимый порошок, — Джонс присаживается на край кровати, а потом и вовсе забирается на неё с ногами, перед этим подняв скомканное одеяло с пола. Через четверть часа Эмилии становится лучше. Жар немного спадает, а туман в голове проясняется. Однако, кровать от пота мокрая, и Браун торопиться сменить одежду и простыни на что-то более чистое. Изабелла всё это время сидит с подругой и сейчас торопится ей помочь. — Сегодня никакого университета. Я уже предупредила господина Хана, — омега говорит голосом, не терпящим возражений, что лишь вызывает улыбку на лице брюнетки. Чрезмерная опека обычно раздражает Браун, но не сейчас, когда она исходит от лучшей подруги. Да и в вялом состоянии омеги забота ей только на пользу. Изабелла еще долгое время пытается уговорить Браун позавтракать, но удается впихнуть в неё лишь полстакана чая и один тост. Прокисшие хлопья приходится вылить под неодобрительным взглядом Изабеллы, которой потеря аппетита у подруги совсем не нравится. Омеги расстилают диван в гостиной комнате, и, накидав туда подушек и притащив одеяло, включают на ноутбуке сериал на родном языке. Проходит пару серий прежде, чем Эмилия вновь засыпает беспокойным сном. Изабелла всё так же сидит рядом, отложив в сторону ноутбук, и взяв в руки телефон. На быстром наборе, на всякий случай, находятся номера Джина, Чонгука и Юнги. Карамельный запах медленно пробивается, несмотря на выпитые ранее блокаторы. Беспокойство Изабеллы растёт.

***

Сон у Эмилии совсем беспокойный. Она крутится из стороны в сторону, поджимает под себя одеяло и дышит тяжело-тяжело. Лоб у омеги вновь взмок, как и тело, заставляя одежду неприятно липнуть к коже. Сладкая карамель пробивается сквозь слои блокатора, будто Браун и не пила таблетки вовсе. Изабелла, сидящая возле подруги, только хмурится, прижимая к груди телефон, будто на низком старте готовая тут же звонить Сокджину или Чонгуку. Но не Юнги. Ни в коем случае. Она подругу в его руки не отдаст, даже после всего, что с ними произошло. Изабелла вручную рвать каждого на клочья готова, лишь бы быть с подругой рядом. Эмилия совсем скоро просыпается, но кажется, что её сознание сейчас не здесь, а где-то далеко. Она мысленно уже с альфой рядом, укутанная в его кофейный аромат. Но здесь и сейчас ей больно, ей плохо, ей одиноко. Омежье тело в жар бросает, внизу живота тянет невыносимо больно, и девичий голосок срывается на крик. — Юнги, Юнги, Юнги! — зовёт она, кусая свои пухлые губы. Карие глаза Эмилии словно покрыты пеленой, затуманены диким первобытным желанием. Желанием омеги быть рядом со своим истинным альфой. — Я тебе сейчас дам «Юнги»! — шипит Изабелла, всё же поддаваясь панике. В груди щемит от переживаний за подругу, уж она-то понимает Браун как никто иной. Руки у Джонс трясутся, поэтому блокаторы с первого раза достать не получается, но омега не была бы собой, если бы сдалась. Несколько таблеток падают мимо ладони, теперь валяясь в ворохе одеял на диване, но три овальные таблетки всё-таки удается удержать. Изабелла почти насильно впихивает их Эмилии, и та проглатывает блокаторы, даже не запивая их водой. Легче становится не сразу. Жар никуда не уходит, и кожа у Эмилии будто плавится. Запах кофеина бьёт в нос, и действует, как самый сильный катализатор. Браун лежит почти бездвижно, пока блокаторы не начинают действовать на максимум. Живот всё ещё болит, но её разум проясняется, а это главное. Слезы наворачиваются на глаза от осознания того, что происходит. Течка. Грёбанная течка снова заставляет её страдать. Но сейчас всё иначе. Чувства обострены до предела, как никогда прежде, а желание альфы рядом сводит с ума. Желание одного конкретного альфы. Изабелла времени зря не теряет. В трубке раздаются длинные гудки, заставляя Джонс нервно кусать губы. Одной рукой она прижимает смартфон к уху, второй поглаживает подругу по голове, как бы безмолвно давая понять, что она здесь и ни за что её не бросит. Наконец слышится ответ: — Да? — голос Кима звучит немного отдалённо, будто альфа говорит по громкой связи. — Иза, привет. Зачем звонишь в такую рань? Сам Сокджин уже давно не спит, альфе не до этого совсем. Хотя и не сказать, что Ким сильно занят. Он сейчас сидит с Намджуном на своей квартире, просто делая небольшой перерыв от всех проблем, свалившихся альфам на голову. Юнги, Чонгук и Хосок, заваленные работой, к ним присоединиться не могли. Тэхён и Чимин тоже были заняты, разбираясь то с Тиграми, то с Мамбой, наводя там порядки. В итоге альфы и остались вдвоём. На самом деле телефон Джина действительно стоит на громкой связи, и голос Изабеллы Намджун слышит так же отчетливо, как и Сокджин. А ведь они только что вспоминали об омегах. Первоначальный гнев лидера «Саблезубых Тигров» сейчас сменился необъятным любопытством, которое он старался утолить через разговоры с другом. — Джин, чёрт тебя возьми, научись отвечать на звонки сразу! Я когда-нибудь приклею тебе телефон к руке, так, на всякий случай, — от нервов омега беситься, но долго ругаться не приходиться. Изабелла переходит сразу к делу. — Нужна твоя помощь, — голос омеги звучит надломлено, заставляя альф напряженно переглядываться между собой. — У Эмилии течка! Ей нельзя здесь оставаться, Юнги приедет! Джин, сделай что-нибудь, пока не поздно, — Джонс от волнения тараторит, боясь, что старший из братьев Мин ворвется в дом прямо сейчас, и тогда уже всё будет потеряно. Хотя где-то в голове и таится противная мысль о том, что она лишь оттягивает неизбежное, Джонс упорно её игнорирует, готовая костьми лечь, лишь бы Эмили была от Юнги как можно дальше. Была в безопасности. Эмилия лежит рядом молча, лишь иногда всхлипывая и поскуливая от боли, пронзающей омежье тело иголками. Она даже в суть разговора не вникает, лишь поджимает под себя мягкое одеяло, уткнувшись носом в подушку, от которой веет кофе. У неё в голове его имя на повторе крутится, как заевшая пластинка, оттесняя ясный разум прочь. — Тише, тише, — пытается оборвать лепет Изабеллы Ким. В сознании всплывают отрывки того, как они прятали Изабеллу на Чеджу, но вот только это не помогло совсем. И Джин уверен, что с Юнги будет так же, он же почувствует всё, на то они и истинные. Но омегу с её жалобным голосом расстраивать ещё сильнее не хочется, именно поэтому альфа судорожно думает, затягивая в трубке молчание. — Ким Сокджин, ты либо говори, либо катись к черту! Я и сама справлюсь, если тебе так сложно! Всегда справлялась… — за омегу говорит её беспокойство, вынуждая выплёскивать все нервы на альфу. Она бы в жизнь серьёзно грубить Джину не стала, он слишком быстро успел стать родным, но сейчас в голове красным огнём горит тревога, отчего Изабелла сама не своя. — Не оставлю же я вас одних, — отвечает ей Джин мягко, чтобы омегу сильнее не провоцировать. — Кай и Бомгю заедут за Вами и отвезут ко мне. Дальше решим, что делать и куда девать Эмилию, — голос у Джина звучит твёрдо, хотя на самом деле альфа вообще в этом плане не уверен. Но тут его сомнения подавляет Намджун, неожиданно подавший голос. — У меня есть отель. Пустой, но уже готовый. На следующей неделе планировалось открытие, но его можно отложить, — он смотрит на Джина, когда говорит, как бы согласовывая план со старшим. Альфа кивает, давая понять, что такой исход событий куда лучше, чем течная омега в многоквартирном доме. – Тогда мы с Джином заберём вас, а Кай и Бомгю привезут ваши вещи. Отель находится на Набережной реки Хан, но его территория огорожена, так что вы будете в безопасности. — Спасибо, — искренне говорит Изабелла, подрываясь с дивана. Она с сочувствием глядит на Эмилию, но решает ненадолго оставить подругу одну. Омега сбрасывает трубку, и в первую очередь идёт в комнату Эмилии и Юнги, чтобы собрать хоть какие-то вещи, которые после довезут молодые альфы. Это делается очень быстро, и вскоре омега собирает уже и свои вещи, а потом снова садится к подруге. Предлагает ей чай, спрашивает, может ли как-то помочь, но Браун лишь натянуто улыбается, отказываясь от всего. У Эмилии в голове ворох мыслей, но все, так или иначе, ведут к Юнги. И стыдно, и тошно от себя, но перестать представлять горячие руки альфы на своём теле — выше её сил. И запах проникает в лёгкие, распуская там цветы. И его голос эхом звучит в омежьей голове, вызывая мурашки. Его сейчас хочется как никогда, рядом, так близко, чтобы единым целым стать. Сцепиться и больше не отпускать друг друга. Ни в этой жизни, ни в любой последующей.

***

В серебристом минивэне с затонированными стёклами нестерпимо душно. Или Эмилии так только кажется? Она, обмякнув, лежит в заботливых руках Изабеллы, плотно сжимая в узкую полоску губы, что не застонать в голос. Боль раздирает все омежье тело, словно злые тигры своими когтями распускают её кожу на тонкие ленты. От этого не спасают даже подавители, которые Браун силой запихнула в себя еще в доме братьев Мин. Воздуха не хватает и каждый вдох дается тяжело, словно у неё внутри горла острые скалы. Эми жмурится, сводит свои брови вместе, от чего на лбу пролегает складочка, сжимает кулаки, но ничего не спасает. Запах карамели, до одури сладкий, медленно заполняет всё доступное пространство, ударяя присутствующим в голову своей сладкой ноткой. В машине, кроме омег, есть ещё и альфы. Джин и Джун сидят напротив англичанок, и если медик уже давно привык к их запахам и воспринимает обеих девушек, как сестренок, а малина и карамель для него теперь как запах родной семьи, то Намджуну держаться сложнее. Он сжимает руки в замок до побеления костяшек, жадно вдыхая эту сладкую пытку. Омежий запах дурманит голову, но Джун всегда был умнее и сильнее, чем животные инстинкты. Он закрывает глаза, чтобы не пугать омегу своим голодным хищным взглядом и даёт Субину указание ехать быстрее. Альфа за рулём — Субин — к Эмилии и Изабелле тоже давно привык, еще с лагеря. Он помнит, как впервые почувствовал малину и карамель, и как тогда поплыли мозги. Но это было ничто, по сравнению с запахами во время течки, это он уяснил еще с Чеджу. Сильные, насыщенные, яркие, омежьи запахи срывают все предохранители, и только сила воли и страх перед братьями Мин держит всех, кто почует малину или карамель, в узде. В тишине машины раздаются лишь всхлипы-стоны Эмилии, которой не помогает ничего, и тихий шепот Изабеллы, которая всячески пытается успокоить подругу. Она говорит быстро, говорит всё, что только приходит в голову. Просит быть сильнее, вспомнить родной дом и указания родителей, просит держаться, обещает, что все будет хорошо. Эми не слышит. У Браун в голове комок из мыслей и все лишь об одном альфе. Мин Юнги. В голове звучит его хриплый голос и тихий смех. Запах кофеина фантомом витает вокруг омеги, сводя с ума еще сильнее. Так хочется протянуть руку и почувствовать его тепло, но альфы, нужного альфы, сейчас нет рядом. За их минивэном верно следует машина поменьше, в ней Бомгю и Ёнджун везут наспех собранные вещи. Тут и одежда, и продукты, и какие-то гигиенические средства, в неразберихе закиданные в сумку. Они въезжают на огороженную территорию отеля спустя полчаса дороги. Здесь чисто и просторно, к отелю ведет аккуратно выложенная дорожка, вокруг много зелени, скамеек и места для прогулок. Но никто это сейчас не рассматривает. Джин бережно берёт Эмилию на руки, и вместе с суетящейся Изабеллой заносит внутрь уже обустроенного, но пустующего отеля. Первый этаж встречает их мягким светом маленьких ламп, диванами для ожидания и стойкой ресепшна. В любой другой раз Эмилия бы оценила аккуратное убранство, сочетание коричневых и бежевых тонов и общую атмосферу: деловую, но в тоже время уютную. Но сейчас у омеги перед глазами все плывет, и дела до внешнего вида отеля нет. Эмилия даже в полной мере не понимает, где находится, знает только, что слишком далеко от своего истинного и это заставляет испытывать еще более жгучую боль где-то внизу живота. Омега обнимает Джина, держащего Браун на руках, за плечи, но беззвучно имя Юнги шепчет прямо Киму в шею. И шепот этот всё набирает и набирает обороты, пока не превращается в крик. Пока Изабелла вызывает лифт, который, к счастью, находится на первом этаже, Намджун берет ключ-карту от всех номеров, и они вчетвером заходят в лифт. Субин в это время помогает Ёнджуну и Бомгю выгрузить из машины вещи, чтобы после отвезти их на самый высокий этаж, где в президентском номере было решено оставить Эмилию. — Тише, тише, — успокаивающе говорит Джонс, хотя у самой руки трясутся. Она достает из прихваченного небольшого кожаного рюкзака баночку блокаторов и бутылку воды. Еще две овальные таблетки пьет Эмилия, сопротивляясь. Изабелла сидит рядом, обняв подругу за плечи. Джин сидит на кровати с другой стороны и гладит Браун по голове. Джун напряженно смотрит на все это, облокотившись об дверной косяк, и напряжение его отпускает, только когда запах карамели медленно тает в воздухе. Легче становится спустя какое-то время. Взгляд Эмилии проясняется, желание сменяется болью. Она сидит, поджав коленки под себя и облокотившись на Изабеллу. — Спасибо, — омега говорит тихо, но в тишине комнаты её слышат все. Джун просто кивает, не решаясь подойти ближе. — Отель в вашем распоряжении на столько, насколько понадобится, — говорит Ким, и почему-то становится так легко от мысли, что он умеет не только рушить чьи-то жизни, но и помогать. Помогать этим двум вредным омежкам хочется особо сильно. Лидер Саблезубых тигров первым покидает комнату, решив, что сегодня точно должен выхватить Тэхёна из череды его дел и выпить вместе с другом. Джин сидит рядом еще какое-то время, а после ненадолго выходит лишь для того, чтобы дать парням внизу отмашку на то, что вещи можно заносить, и помочь им. Омеги в молчании за всем наблюдают, тесно прижимаясь друг к другу. После этого Джин уходит ещё раз лишь для того, чтобы принести девушкам горячие напитки. Проходит ещё какое-то время, прежде чем Эмилия проваливается в беспокойный сон. Джин и Изабелла решают её не беспокоить и спускаются вниз. День только подходит к обеду, но обещает быть тяжелым.

***

— Таким образом, в конце этой недели нам будет предоставлен отчёт о продажах за этот месяц и, исходя из этого, мы можем предложить программу по продвижению, — вещает директор по маркетингу. Он стоит за трибуной и листает презентацию, подготовленную ранее. В конференц-зале собрание директоров. Юнги, как гендиректор, сидит во главе «стола», хмуро поглядывая на предоставленные графики. Чонгук сидит левее, также внимательно рассматривая показатели. Бессонные ночи, проведенные в кабинетах за ворохом бумажной документации сказывается на внешнем виде альф. Что у одного, что у второго пролегла глубокая морщина на лбу, а под глазами черные синяки. Легальный бизнес сейчас требует наибольшего внимания альф, потому что у потенциальных конкурентов компании MIN-IT намечается крупный проект, который они собираются презентовать в ближайший месяц. Они готовят целый ряд мероприятий для привлечения инвесторов, благодаря которым смогут реализовать свои идеи. Но компания MIN-IT — была, есть и будет всегда самой успешной компанией в Азии. Никто не сможет обогнать их. Альфы просто никому не позволят это сделать. — Нам не нужен этот отчёт. Выстраивайте сейчас же план, через месяц к нам приедут инвесторы, нам нужно их заинтересовать, — хрипит Юнги, не отрывая взгляд от бумажек. — В таком случае отчёт... — Отчёт отправьте мне, — влезает Чонгук, — нам нужно быть уверенными в правильности принятых решений, — он смотрит на брата, на что тот лишь кивает. — Будет сделано. Собрание продолжается. Все директора очень нудно высказывают каждый свое мнение по поводу какого-либо вопроса или выступают с мини презентацией по желанию. Из всего потока информации братья Мин стараются уловить лишь самое важное и нужное, но и без воды не обходится, поэтому голова уже неимоверно раскалывается, а терпение трещит по швам. Все это продолжается ещё час, пока телефон Чонгука не прерывает монолог очередного директора. Чон извиняется и встаёт из-за стола, делая несколько шагов к панорамному окну. Красивый вид. Как и имя звонящего. — Чертёнок. — Чонгук, а ты... где? — голос Изабеллы дрожит, что заставляет Чонгука нахмурить брови и в момент напрячься. — Что случилось? — Юнги рядом? — омега говорит прерываясь, почти шепотом и постоянно удаляется от микрофона, будто оглядывается назад. Чонгука это не на шутку пугает. Сердце гулко забилось. — Говори, блять, что случилось? Ты где? — не выдерживает Чон, чуть повышая голос. — У Эми... — в трубке слышно, как девушка сглатывает, — у нее течка. Чонгук облегченно выдыхает, прикрывая глаза. Изабелла его когда-нибудь точно доведёт до инфаркта. — Ни в коем случае не говори Юнги, я звоню предупредить тебя, чтобы ты не переживал, нас не будет дома примерно неделю. Мы у Намджуна в новом отеле, — тараторит омега. — Хорошо, — на губах дьявольская улыбка. — Чонгук? Ты даже не спросишь, что ты будешь говорить Юнги о нашем отсутствии? — Изабелла хмурится. Правильно ли она поступила, позвонив альфе?.. Омега подумала, что если не скажет ему сама, то в к ним в отель будут прорываться целых два разъяренных альфы, а так Чонгук им хоть поможет... — Я сам все решу. Отключаюсь, — Чонгук, не дождавшись ответа, выключает телефон и возвращается на свое место. В глазах черти пляшут. Он удобно устраивается на стуле и смотрит на брата. Юнги вопросительно вскидывает брови, на что Чон лишь усмехается. Он заинтересовал Мина и тот теперь не может концентрироваться на словах своих работников. — Закончим на сегодня, — громко заявляет Чон. Все недоуменно уставились на него, включая Юнги, в глазах которого уже читается раздражение и злость. — Что происходит, Чонгук? Продолжайте, директор Им, — говорит Юнги, сверля глазами брата. Он слишком устал, хочет скорее закончить с заседанием и отправиться домой в объятия своей омеги. Чонгук лишь хмыкает и приближается к уху Юнги. — У твоей омеги течка. Как гром среди ясного. Юнги понадобилась всего секунда, чтобы переварить информацию, пять секунд, чтобы взлететь с места и десять секунд, чтобы закончить встречу и вылететь вон. «Человек» в Мине словно просто отключился, и сейчас он — Зверь, который идёт за своей жертвой. Руки от нервов дрожат, а проклятый лифт едет слишком медленно. Он чувствует, как сердце в груди бешено бьётся, будто вырваться хочет, будто к другому сердцу, омежьему, тянется. Спустя ещё две минуты Юнги влетает на парковку и идёт в сторону своей машины. И сейчас альфа понимает, что не знает где его омега. — Хён, езжай за мной, — как всегда вовремя появляется Чонгук и садится в темно-серый гелендваген. Юнги следует примеру и через минуту они выезжают с территории офиса.

***

— Мисс... — Субин коротко стучит в дверь к омегам. Изабелла быстро подходит к двери и тихо выходит из комнаты. — Субин? Что такое? — На территорию отеля въехали машины, — Изабеллу бросает в жар. — Кто?.. — глупый вопрос, ответ очевиден. — Это они... — Твою мать... Изабелла влетает в лифт. Как только он останавливается на нужном этаже, она уже видит Джина, который спешит к Юнги. Выглядит он, мягко говоря, страшно. Изабелла на миг теряется от его звериного взгляда и твёрдой походки. — Юнги, стой! — кричит (пищит) Изабелла, вставая впереди него. Джина он уже миновал, одарив убийственным взглядом и несколькими словами, которым Ким не смел перечить. — Отойди, — на Изабеллу его удушающий тон не особо действует, но жутко стало. Все-таки перед ней никто иной, как чистокровный альфа. — Я ей не наврежу, — хочется верить, — а ты меня не остановишь, так что отойди, по-хорошему, — от его сталью пропитанного голоса кровь в жилах стынет. Изабелла признаёт, что Мин, черт его дери, прав. Но она не сдастся! Верит, что не сдастся, пока за спиной Юнги не вырастает Чонгук, который явно разговаривать с ней не собирался, и уже направляется к ней. — Не смей! — кто же ее послушает? — Чонгук! — альфа легко закидывает омегу на плечо и, подмигнув Юнги, несёт ее к входу. — Я тебя ненавижу! — Слышал уже.

***

Альфа никогда еще не чувствовал запах карамели так, как чувствует его сейчас. Он проникает под корочку мозга, впитывается в каждую клеточку тела, он манит и зовёт. Юнги ведет конкретно, и он срывается к лифту, что так удачно стоит на первом этаже. Альфа остервенело жмёт кнопку самого верхнего, тридцать пятого, этажа, чувствуя, что его истинная находится там. Когда лифт останавливается, Юнги спешит выйти, видя перед собой пентхаус. Грудная клетка Мина тяжело поднимается и опускается при каждом вдохе, но надышаться не получается. Это от того, что тут все, каждый миллиметр, каждый атом воздуха – чертова карамель, сладкая и тягучая, желанная и любимая. И течка делает этот запах еще слаще, еще желаннее, таким, что в нем хочется раствориться. И Юнги готов утопиться в гребаном котле с горячей карамелью, если это хоть на йоту, утолит его жажду сейчас. Альфа видит её. Свою омегу с таким пьянящим взглядом. Эмилия бросается в объятья альфы, а тот подхватывает девушку за ягодицы, даже не задумываясь. Теперь они есть друг у друга, а весь оставшийся мир пусть катится к черту.

***

Bishop Briggs — Dark Side

Эмилия сидит на кровати, руками и ногами, обняв большую мягкую подушку. Карие глаза отливают пьянящим виски, их застилает пелена желания, внизу живота так тянет-тянет, отчего Браун кусает до красноты свои пухлые губы. В нос ударяет запах кофеина, и остатки разума рассыпаются в прах, развеваясь по метафорическому ветру, уступая свое место инстинкту. Самому главному инстинкту в жизни омеги: быть рядом со своим истинным альфой. И после Эмилия будет себя проклинать и корить, но сейчас все это не важно. Дверь лифта открывается резко и неожиданно, девушка даже не слышала, как он поднимался сюда, но Браун это не пугает. Она только этого и ждала, ведь за этим следует появление мужчины. Альфа дышит тяжело, не то от бешенства, не то от желания. Его глаза, черные, как самая бездонная яма, как самая тягучая смола и самый глубокий космос, они затягивают в себя, и омега, без задней мысли, бежит на встречу к этому безумию, затопляющему вокруг все. Нежные руки привычно обвивают шею Юнги, а девичьи пальцы зарываются в волосы пепельного цвета. И от каждого прикосновения по телу волнами расходится жар. Они целуются долго, целуются страстно, сталкиваясь зубами и носами. Юнги сжимает в больших ладонях омежьи ягодицы, падая вместе с Браун на кровать, не найдя в себе сил оторваться от нежных девичьих губ. Они отстраняются друг от друга лишь для того, чтобы глотнуть воздуха, чтобы потом вновь задохнуться в очередном поцелуе. Мин смотрит на Браун сверху вниз, и взгляд его такой внимательный, будто сканирующий. Эмилия облизывает искусанные губы, опухшие от поцелуев-укусов, и взгляда от своего альфы отвести не может. От запаха кофеина в ее легких распускаются цветы, щекоча лепестками ребра изнутри. Омегу ведет, будто от самого крепкого алкоголя, а все мысли в голове лишь о горьком аромате, горячем теле и этих дурманящих глазах напротив. Он будто ныряет в её омут, полный чертей, выпуская всех на волю. А сам сидит на троне, Дьявол, и смотрит за тем, как безумие захватывает омегу полностью. Юнги оглаживает девичью фигуру, проникая своими большими ладонями под футболку Эмилии. И вроде такие прикосновения для Браун не в новинку, но нежная кожа словно плавится под горячими ладонями. Её тело от течки чувствительнее в несколько раз, а альфа этим пользуется. Он медленно ведет руками вверх, щекоча омежьи ребра, намереваясь снять футболку. Ткань задирается, оголяя бледную кожу Эмилии, и Юнги сдержаться не может, припадая губами. Браун дышит гулко-рвано, задыхаясь в собственных ощущениях, и зарывается тонкими пальчиками в жесткие волосы на затылке альфы. Юнги оставляет лёгкие, почти невесомые поцелуи, дразня своими прикосновениями Браун. Дорожкой из поцелуев он спускается вниз, к кромке домашних шорт, а потом так же выцеловывая горящее от прикосновений альфы тело, поднимается выше, оставляя свои следы на шее Браун. Юнги носом ведет по омежьей шее, там, где запах карамели концентрируется в самый настоящий наркотик только для Мина. Хриплый стон звучит одновременно со сладким голосом Эмилии и это кажется таким правильным, таким гармоничным, что альфа готов слушать сочетание их голос до скончания этой жизни, лишь бы Эмилия продолжала так же доверчиво жаться к нему, принимая и отдавая ласку и всю себя в руки альфы. Альфа все-таки заканчивает начатое, стянув с Эмилии раздражающую футболку с принтом из старого детского мультфильма. Браун рдеет и отворачивается, стесняясь своей почти наготы. Но Юнги категорически против. Одной рукой он нежно берёт омегу за подбородок, вновь возвращая все внимание Эмилии себе, а не пейзажу за окном. А второй рукой Юнги аккуратно берет ладонь омеги, прикладывая к своей груди. — Чувствуешь? — вопрос, скорее риторический, в никуда, но Эмилия чувствует. Сердце у альфы бьется, как сумасшедшее, грозясь пробить грудную клетку и выскочить оттуда к черту. — Это все из-за тебя, Эмилия. Ты восхитительна. И не смей отворачиваться от меня, никогда, иначе этот тупой орган, бьющийся сейчас в твоей ладони, заглохнет, как чертов мотор, — под конец альфа уже рычит, не сдерживаясь. А Браун смотрит на него и тает. И это сердце сейчас и навеки теперь не в груди Дьявола, а в её хрупких ладошках, как самая большая ценность на Земле. Эмилия теперь взгляда отвести не смеет, когда Юнги снимает с себя осточертевший пиджак, а вслед за ним и белую рубашку. Альфа кусает девушку за выступающие ключицы, параллельно руками цепляясь за резинку шорт на омеге. Браун в позвоночнике выгибается, скорее интуитивно, чем осознанно, помогая альфе избавиться от мешающейся вещи. На Эмилии остается лишь кружевное бельё, купленное когда-то альфой. Юнги, оставив на коже Эмилии очередной синяк, отстраняется, чтобы полюбоваться своей омегой. Браун губу закусывает, а сама тянется к ремню на штанах Юнги, вызывая у Мина ухмылку, больше похожую на звериный оскал. Он позволяет Эмилии расстегнуть чертов ремень, позвякивающий металлической бляшкой, а сам почти не дышит, боясь омежку спугнуть. Он берёт маленькие омежьи ладони в свои большие, помогая Эмилии избавить себя от чертовых штанов, которые причиняют невероятную боль, изнывающему и стоящему колом от желания члену. Браун сжимает бока альфы своими ногами, а её темные волосы, как солнце пускает свои лучи, разметались по всей подушке. Она бедром чувствует твердый член, а сама стыдится того, что трусики давно мокрые от смазки. И это желание, клубочком тянущее внизу живота, не утихает, а лишь распаляется, как лесной пожар, как Адский огонь, сжигающий всё на своём пути. Так и они сейчас горят в этих ощущениях и чувствах, два влюбленных сердца, предназначенных друг другу задолго до рождения. У омеги всё тело – оголенный провод, по которому альфа пускает ток каждым своим прикосновением. Он целует каждый дюйм её тела невесомо-нежно, сводит с ума. От этой нежности хочется плакать и кричать. Они растворяются друг в друге, деля одно безумие на двоих. Альфа ведет дорожки из поцелуев по внутренней стороне бедра омеги, наслаждаясь стонами-всхлипами Эмилии. Он кусает нежную кожу, опаляя ее своим горячим дыханием. Браун поджимает губы, пытаясь свои стоны заглушить, но мужчина не позволяет ей этого сделать. — Не молчи, — горячий хриплый шепот обжигает ухо девушки. — Ради меня. И омега подчиняется. Она стонет в голос, чувствуя, как внизу живота тянет и как смазка пропитывает трусики. Кожа плавится от каждого прикосновения, сводя с ума омегу. Эмилия в ладошках сжимает простыни, пока Юнги оставляет укусы-метки на всём девичьем теле. Браун, словно в бреду, тянется к альфе, обнимает его за плечи, гулко-рвано дышит в шею. И целует. Целует так, словно в последний раз, расцеловывает всё лицо, прижимаясь к Юнги ближе, хотя ближе уже некуда. Она словно пытается слиться с ним, стать единым целым. Омега хочет вернуть Юнги всю ту нежность, всю ту страсть, что он сейчас дарит ей. И никто во всём мире не нужен, и больше ничего не хочется. Только он и она во всей вселенной. — Не останавливайся, — шепот Браун звучит глухо, но Юнги слышит всё и всё понимает. — Продолжай, Юнги. Я хочу больше, я хочу еще. В конце Эмилия едва ли не хнычет от желания. Ей мало так же, как мало и ему. Они нуждаются друг в друге здесь и сейчас, навсегда. Она обхватывает пальчиками кромки боксеров Мина, подталкивая его к следующему шагу. Альфа перехватывает руки девушки, заводя их над головой у той. Одной рукой он сжимает запястья Эмилии, не причиняя нежной коже вреда. А второй продолжает то, что начал ранее: избавляет себя и свою омегу от остатков одежды. Альфа кладет свои горячие руки на лопатки девушки, заставляя покрыться ту мурашками. Эмилия отводит взгляд, но поддается Юнги на встречу. Секунда, и застежка бюстгальтера легко открывается под руками мужчины. Ненужная вещь падает на кровать, а потом и вовсе летит куда-то на пол. Юнги думает, что Браун очаровательна в своем смущении. Её щеки покрываются краской, глаза смотрят куда угодно, но не на альфу. Губки девушки трогательно приоткрыты и блестят от поцелуев. Но в тоже время брюнетка не отстраняется и не собирается останавливать Юнги. Она позволяет ему рассматривать себя, изучать. Рдеет под проницательным взглядом, но знает, на что идёт. Альфа отмечает каждую родинку на теле Эмилии, целует каждую веснушку, не дает усомниться в своей любви. Он перемещает свои горячие ладони на бёдра девушки, оглаживает, губами ловит омежьи стоны, пока Браун хватается за его плечи, пальчиками невесом ведет вниз, по прессу, останавливаясь возле линии роста волос на лобке. Её руки возвращаются назад, дразняще поглаживая Мина по шее и плечам. Он спускается по телу ниже, оставляя на шее омеги свои метки. Обводит языком бусинки сосков, легко покусывая упругую и ничем не прикрытую девичью грудь. Он носом ведет по ребрам и животу, щекоча, вызывая волны мурашек. Спускается ниже и зубами обхватывает кромку кружевных трусиков. Тянет вниз, пока Браун выгибается на встречу, позволяя альфе обнажить себя полностью. Юнги поднимается на колени, теперь возвышаясь над омегой. Ее волосы разметались по подушке. Грудь, в такт каждому вдоху и выдоху, поднимается и опускается, завораживая альфу. Эмилия пытается свести ножки между собой, но Мин не позволяет этого сделать. Избавляется от боксеров, от которых уже больно. И смотрит на Эмилию пристально, заглядывая в самую душу. Видит омегу насквозь и знает, что она вся его, созданная для него. Идеальная. Истинная. Осознание этого голову кружит до безумства, до потери рассудка. Эмилия тянет свою руку к лицу альфы, кладет ладонь на щеку, нежно оглаживает. И сама тянется за поцелуем. Она целует глубоко, целует чувственно. Эмоции затапливают разум омеги, словно пробив дамбу. Горький запах кофеина кружит голову, наполняет легкие. Такой родной, такой необходимый. Он заменяет омеге воздух и воду, свет и сон. Нет во всем мире ничего желаннее и любимее, чем альфа перед ней. Браун скрещивает лодыжки за спиной Юнги, пока тот тянется к смазке на тумбочке. Холодная жидкость неприятно течет по горячей коже альфы, создавая контраст, пока тот размазывает содержимое тюбика по пальцам. Омега под ним ёрзает от желания, охватившего разум и тело Браун полностью. Еще никогда течка для неё не проходила так, чтобы желание почувствовать альфу, было сильнее боли и голоса разума. Но о разуме и речи идти не может, когда такой Юнги, зацелованный и искусанный, пахнущий чертовым горьким кофе, вперемешку с её карамелью, возвышается над ней. — Потерпи немного, родная. Я буду осторожен, — хриплым шёпотом раздаётся возле уха. Первый палец входит в лоно не так туго, как если бы в любое другое время, когда у омеги не было бы течки. Эмилия стонет от этого странного ощущения, сжимая ручки на плечах альфы сильнее. Юнги не торопится, позволяя Браун привыкнуть. Он двигает пальцем медленно, разрабатывает, прежде чем добавить второй палец. Тут уже Эмилия хнычет, стонет вслух, но как в бреду шепчет альфе продолжать. У Юнги член уже истекает смазкой, изнывает от желания, но страх причинить омеге боль гораздо сильнее. Он нежен с ней как никогда и ни с кем, бережно прижимая одной рукой за талию, а второй двигаясь внутри омеги. Юнги тщательно раздвигает тугие стенки, подготавливая Эмилию. Непривычный зуд где-то внутри Браун лишь нарастает, отчего омега начинает подталкиваться бёдрами навстречу пальцам альфы, прежде чем тот добавляет третий. Альфа взмокшим лбом ложиться на омежье плечо, с трудом сдерживая себя. — Это больно, — он отстраняется, чтобы заглянуть в карие глаза напротив. Браун лишь кивает, облизывая пересохшие губы. Безмолвно говорит ему продолжать, говорит, что готова. И он продолжает. Альфа головкой медленно входит в омежье лоно, давая Браун привыкнуть к ощущениям. Эмилия вдруг кричит, ноготками царапая плечи Юнги, словно хватаясь за свое спасение. Мин целует Браун, кусая девичьи пухлые губы, лишь бы отвлечь омегу от боли, иголками пронизывающей омежье тело. Эмилия сама поддается бедрами навстречу, желая заглушить это свербящее где-то внутри чувство желания. Она стонет, громко и протяжно, позволяя альфе двигаться внутри себя. И пока Юнги выходит из неё, чтобы потом снова толкнуться в омежье лоно, по бёдрам Эмилии стекает естественная смазка, пачкая простыни. Юнги рычит от того, как в Эмилии чертовски узко и хорошо. Простынь, сжатая в его руках, трескается и лопается, пока альфа медленно, но верно, понимая, что Эми уже привыкла, наращивает темп, втрахивая хрупкое тело в большую кровать. Для Браун боль отступает, словно её и не было никогда. Перед глазами лишь его образ, и тихое рычание альфы. Дурманящий запах кофеина действует как самый сильный наркотик, унося омегу куда-то вне, куда-то в другую вселенную, где есть только он и она. Горячие руки на бёдрах кажутся такими правильными, будто их место всегда было там. Ранее невиданное наслаждение, вкупе с желанием, пьянит её, заставляя двигаться навстречу альфе. Так жарко, так горячо, так хорошо. — Юнги, — она его имя стонет своим сладким голосом, отчего у альфы крышу сносит. — Юнги, еще, быстрее, — не просьба, мольба, звучит из омежьих уст. И альфа сдержаться не может, не может ослушаться. Он сжимает бёдра Эмилии до синяков, оставляет новые и новые отметины на бледной шее, наращивает темп, входя на всю длину. Снимает все ограничения, срываясь с собственных цепей. А карамельный запах, окутывающий его полностью, лишь дразнит, и альфа больше сопротивляться не может. В комнате звучат шлепки двух тел, в такт сталкивающихся друг с другом, омежьи стоны, такие сладкие и рычащие хрипы альфы Она вся — в его власти. Добровольно идет к Дьяволу в руки, присаживаясь на колени, как дети в Рождество садятся на колени Санты. Только вот омега и не представляет, какой властью над Зверем обладает сама. Он, скованными в цепи руками, самолично надел на брюнетку корону, преклоняя колено. Даже внутренний зверь Юнги теперь в ее служении. Он горло своими острыми, как бритва, зубами, порвет любому, кто подойдет к ней ближе дозволенного, не испытывая при этом мук совести. Они вместе – энергия хаоса, адская сумбурная смесь. Но порознь еще хуже. И сейчас, в миг единения, оба знают, оба понимают: это навсегда и дольше. Даже после смерти, когда они распадутся на атомы, это связь и любовь никуда не пропадет. Так будет до конца Вселенной. Экстаз, как снежная лавина, накрывает альфу и омегу с головой. Перед глазами будто горят звезды, взрываются фейерверки. Тело омеги сжимается, узкими стенками сдавливая член альфы. Юнги рычит особо утробно, когда делает последний толчок прежде, чем выйти из омеги и кончить. Белесая сперма пачкает тёмно-синюю простынь, а капли крови, стекающий по внутренней стороне омежьих бедер, практически не видно на ткани. Эмилия дышит тяжело, загнанно, и тянется за лениво-сладким поцелуем. Альфа гладит тёмные волосы девушки, поднимая ту на руки. И эта ноша для него – самая ценная и приятная. Мин быстро находит большую ванную комнату, и залазит в душ вместе с омегой. Он быстро смывает с себя и с неё все последствия их первого раза, а потом затыкает слив в ванной, набирая горячей воды. Альфа полусидит-полулежит в глубокой ванной, раздвинув ноги, у которых пристроилась омега. Эмилия лениво облокачивается на широкую грудь Мина, нежась в теплых объятьях и любимом запахе кофеина. Впереди у них вечность на двоих.

***

Весь путь до дома Чонгук терпеливо выслушивал не очень лестные слова в свой адрес. Мало этого, Джонс несколько раз лезла к нему подраться. На полном серьезе. Исцарапала ему всю шею и руки своими острыми ногтями. Альфа предпочел бы в другом месте, да и в другой ситуации получить данные ранения, но увы. Чонгук дважды грозился ей, что выкинет ее в окно, если она не успокоится, но от слов альфы омега лишь сильнее заводилась злостью. Дикое создание, подытожил Чонгук. — Я с тобой никогда не заговорю, слышишь меня?! — Чон силой вытаскивает ее из машины. И опять на плечо, потому что Джонс собралась пешком идти до отеля, сидеть в комнате Юнги и Эми и наблюдать за их совокуплениями, тем самым «отвлекая» и сбивая Юнги от главного. Ей не обязательно знать, что Мина бы это раззадорило, а от увиденного она бы точно не осталась в восторге. — Ты чертов предатель! — видит Бог, Чонгук держится изо всех сил. Он затаскивает Изабеллу в дом и сразу ведёт в их комнату. — Я не зайду больше в эту комнату. Главное терпение. — Отпусти меня, немедленно! — омега вырывается, кусается, царапается. Чонгук почти на взводе. Альфа поднимается на второй этаж, игнорируя брыкающееся тело на плече. Изабелла словно ребёнок малый. Нет, дети спокойней будут. Она маленький чертёнок и у Чонгука начинает болеть голова от ее возгласов. Он заходит в комнату, сразу закрывая дверь на замок, и отпускает красную, пыхтящую, злую Изабеллу. И в правду чертёнок. — Ты чертов тиран! Душегуб! Как я вообще согласилась быть с тобой... Ах да, я не соглашалась! — омега начинает ходить туда-сюда по комнате, тараторя и не выговаривая до конца слова. Ее акцент как никогда сейчас выражен, отчего Чонгук еле сдерживается, чтобы не засмеяться, а снаружи остаётся все таким же холодным и отстранённым. Он проходит мимо девушки, по пути снимая пиджак и расстегивая пуговицы. Ноль внимания на Изабеллу. Да и она, кажется, сейчас сильно занята, вспоминая какими ещё оскорбительными словами можно обозвать Чонгука. — Ты вообще не понимаешь ничего, да?! Да вам лишь бы трахнуть кого-то! А на психическое и моральное здоровье омег, которые, как вид, находятся на грани вымирания, вам наплевать! — это она зря. Очень зря. Чонгук, успевший надеть только спортивные штаны, пулей вылетает из гардеробной, опасно приближается к Изабелле и, ухватившись за тонкую шею, притягивает к себе. Изабелла теряется, пугается, отчего нижняя губа начинает трястись. Да, она не подумала, прежде чем говорить. Да, пожалела. Да, ничего теперь не может поделать и трясётся в руках Чона. Он ей точно не навредит, что не скажешь про его зверя, от грозного рычания которого сердце начинает колотиться словно бешеное и в груди что-то завывает. — Ты что несёшь?! — шипит, смотря своими помутневшими глазами, Чонгук. — Свихнулась?! Юнги ей незнакомый человек? Не ее истинный альфа? Ты думаешь он ее там насилует?! Принуждает к чему-то? Я тебя к чему-то принуждал?.. — Н-нет, нет, прости, я не... Чонгук не дослушивает. Отходит от нее, подходит к двери, отпирает ее и выходит прочь. — Черт.

***

MIX// vision — hucci x dom sebastian (slowed & reverb) //

Изабелла быстро принимает холодный душ, чтобы освежиться и прийти в себя, переодевается в спортивные штаны «адидас» и белую майку-топ и, собравшись духом, выходит из комнаты. Чонгука не было слышно с тех пор, как он вышел из их спальни. И сейчас, спускаясь по лестницам в абсолютной тишине, она начинает переживать. На кухне его нет. В гостиной тоже. И в столовой. Изабелла прочесала весь этаж, Чонгука нигде нет. Волнение начинает душить ее. Он уехал? Омега выходит во двор, до этого нацепив ветровку Чонгука, потому что холодно, и двигает к гаражу. На улице уже темно. И страшно, вообще-то. А Чонгук ее оставил совсем одну. Изабелла заметно грустнеет, сожалея о сказанных словах. Она задела Чонгука и теперь готова миллион раз попросить у него прощения. Все его машины и Юнги (кроме одной) на месте. Чонгук точно дома. Джонс выходит из гаража и слышит звуки всплесков воды с заднего двора. Веет холодный ветерок, омега обнимает себя руками и хмурится. Маленькие осторожные шаги. Звуки то увеличиваются, то вовсе затихают и становится очень тихо. Изабелла ненавидит эту тишину. Ту, в которой в голове происходит «утечка» и все мысли — нужные и ненужные — заполняют пространство вокруг девушки. Девушка осторожно приближается к большому бассейну. Чонгук нашёлся. — Ты заболеешь, — очень тихо, на грани слышимости. Чонгук подплывает ближе. Откидывает мокрую челку назад. Его одежда валяется неподалёку от бассейна. Лицо альфы хмуро-задумчивое, крепко поджатые губы. Изабелла замирает. Невероятно красив. Его чёрные глаза в свете луны обретают ещё большую загадку. Ещё больший смысл. Водная гладь раскачивает его тело. Блестящие капельки воды скатываются вниз от шеи, по крепкой груди с устрашающим черепом и вновь сливаются с бездной. Изабелла, дыши. Он смотрит на нее неотрывно и протягивает руку. Изабелла смотрит на нее секунду, понимает, чего Чонгук хочет и едва заметно крутит головой. — Я.. я не умею плавать, — когда это омега успела стать заикой? Чонгук непоколебим. Молчит, молчит, молчит. Убивает этой тишиной, своим молчанием. Лучше бы кричал, думается омеге. Изабелле хочется плакать от осознания того, что постоянно все портит. Из-за своего длинного языка. — Чонгук, мне страшно, — Чонгук не реагирует. А почему? Проверяет как далеко ушло ее доверие к нему. Доверяла ли вообще? Глаз не сводит, но руку возвращает обратно в воду. Омега мечется, не знает, что ей делать. Она верит только его словам, не ему. Слова — пустой звук. Чонгук — наполненный жизнью. Живой и каждый день клянущийся оберегать дорогое сердцу. Только вот есть одно «но». Ему не доверяют. — Я доверяю, — Чонгук усмехается про себя, наблюдая как омега медленно раздевается. Мысли читать умеет? Он не удивлён. Она все-таки предназначенная. Его истинная пара. Идеальная пара. — Я доверяю тебе, — твёрдый уверенный тон. Топ, штаны и ветровка летят к одежде Чонгука. Омега остаётся в одном белом кружевном белье. На улице минусовая температура, Чонгук наблюдает как любимое тело покрывается мурашками, а губы моментально синеют. Омега уверенно подходит к лестнице, смотрит в воду и тут же вся ее уверенность куда-то улетучивается. Она, черт возьми, жутко боится воды! Шаг назад. Нет, нет, вернись. Изабелла прикрывает глаза и хватается мёртвой хваткой перил. «Ты сможешь!», «Чонгук не даст тебе утонуть!», «Он будет рядом!». Всегда. Омега открывает глаза и перед глазами не голубая водная гладь, а Чонгук. Ее Чонгук и его протянутая рука. Изабелла немедля ни секунды хватается за нее. Вы подумаете, что это чепуха влюблённого, но Джонс действительно почувствовала в груди разливающееся спокойствие. Он рядом, навсегда. Она медленно, шаг за шагом спускается по ступенькам в объятия тёплой воды. Тело обволакивает вода и Чонгук, который прижимает ее к себе. Крепко. Изабелла обнимает его за шею, тычется носом в мокрую шею и вдыхает дозу успокоительного шоколада. Чонгук тёплый, а она холодная. Контраст кружит голову, одурманивает, манит. Грубые руки Чонгука нежно обвивают ее талию. Мурашки медленно ползут по телу. Приятная нега. Остановите время на этом моменте, пожалуйста. Омега поднимает голову, смотрит прямо в душу Чонгука, чёрную и обкуренную, но имеющуюся, что немаловажно, а он смотрит в ответ, переворачивает все внутри нее вверх дном. Зелёные глаза вмиг становятся чёрными, а холодные синие губы прижимаются к розовым и тёплым напротив. Чонгук охотно отвечает, перенимает инициативу, давит языком, заставляя открыть рот шире, проникает внутрь. Рука Джонс путается в мокрых волосах Чонгука. Рука Чонгука опускается на ягодицу Изабеллы. Они прижимаются к друг другу ближе, чтобы даже воздуха между не было. Чтобы ничего и никого. Только они. Только их страсть. Только их любовь. Головокружительная и бесконечная. Поцелуй набирает обороты, Изабелла не сдерживается и коротко стонет в приоткрытый рот Чонгука. Это стало отрезвляющей пощёчиной. Для обоих. Пора возвращаться в реальный мир. Чонгук отстраняется, напоследок чмокнув сладкие и больше не синие губы. На них застывает легкая улыбка. Изабелла ее отзеркаливает, но получается как-то грустно. — Прости меня. — Тсс, проехали, — легкий поцелуй в скулу. — Я люблю тебя. Сильно. Я... — И я, — снова поцелуй, на этот раз нежный, чувственный, наполненный тёплыми эмоциями и яркими цветами. Слова — пустой звук. Не забывайте, что только действия говорят о правде. Не бойтесь действовать. Это опыт, неважно удачный или нет. Если вы любите, если вы любимы, не бойтесь показывать своему человеку как сильно. Необязательно кричать об этом всему миру — этим истину не докажешь. Создайте совместными усилиями свой мир, в котором есть только вы и ваша безграничная любовь. В котором вы принадлежите только друг другу. Любовь — эгоистичная штука. Не забывайте об этом и никогда не бойтесь.

***

Юнги просыпается от щекочущих ощущений где-то в районе шеи. У Эмилии течка уже третий день идёт, омега из комнаты даже не выходит, разве что только позволяет альфе себя в душ отнести. Даже еду Мин приносит в номер, а все остальное время они трахаются. Он имеет её нежно, грубо, быстро и мучительно-медленно. На кровати, в душе, на кофейном столике и на мягком ковре. И им мало. Мало-мало-мало. Насытиться друг другом не получается, они словно тонут, задыхаются, когда друг друга не касаются. Это так с ума сводит, крышу сносит. Каждую чертову секунду он должен чувствовать её, а она его, иначе Вселенная разорвётся на части. Юнги разлепляет глаза. На улице едва светает, а электронные часы на тумбочке показывают, что идёт четвертый час ночи. Сеул, с высоты тридцать пятого этажа, еще в свете ночных огней выглядит красиво. Но альфу это едва ли волнует. Он на себе приятной тяжестью вес омеги ощущает, и её сбитое дыхание на своей шее чувствует. Эмилия дышит тяжело, задыхается, носом по шее альфы и до щеки ведёт, аромат кофеина в себя впитывает. Бедрами на бедрах альфы сидит, всем телом к нему прижимается. У нее в голове каша, а на губах только его имя, как мантра звучит. «Люблю» — беззвучно шепчет, «хочу» — раз за разом повторяет. У неё сердце в гулких ударах заходится, словно вот-вот грудную клетку пробьет. В карих глазах звезды горят лишь для него одного. Альфа стонет хрипло, табун мурашек по омежьей коже пуская. Он одной рукой Эмилию к себе крепче за талию прижимает, а вторую кладет на её ягодицы, до синяков сжимая плоть. Эмилия ему прямо в ухо стонет, тихо, протяжно, глаза от удовольствия прикрывая. Она трется об него всем телом, ощущая эрекцию Юнги. Альфа сдерживаться не может, рычит, укусами незаживающую шею Эмилии покрывает. У него от этого хрупкого тела в руках крышу сносит сильнее, чем от самых крепких наркотиков. Её запах, её голос, всё в ней для него что-то за гранью. Личный рай, личный ад и чистилище. Он свои инстинкты рядом с ней контролировать не может, впервые в жизни. Омега для него и проклятие и спасение в одном лице, непрошенное, но такое нужное. Эмилия шею под ласки подставляет, вдоль длины члена проводя шаловливыми руками. Смазка обильно выделяется, а где-то внизу живота так сладко тянет, словно льется мёд. Терпеть больше не хочется, не можется, не получается. Она, выгнувшись в спине, мучительно медленно насаживается на член, предварительно раскатав по нему презерватив. Для альфы каждое движение — пытка. Он хочет взять её быстро и грубо, вбиваясь в податливое возбужденное тело непрерывно и размашисто. Но Эмилия впервые сверху, и портить момент Юнги не хочет. Он целует свою омегу глубоко, развязано, сплетаясь своим языком с её. Его руки крепко сжимают её талию, а бёдра медленно двигаются в такт каждому омежьему движению. Когда воздух в лёгких заканчивается до такой степени, что голова идёт кругом, они разрывают поцелуй, оставляя между блестящими губами тонкую паутинку слюны. Омега выпрямляется в спине, стонет громче, не сдерживаясь. Её голос сладким эхом в ушах альфы отдаётся. — Люблю, — шепчет он, смотря на неё с обожанием в глазах на грани безумства. Альфа, продолжая удерживать Эмилию за талию, начинает выцеловывать ключицы, медленно переходя на девичью грудь. Он ведет вдоль омежьих ребер руками наверх, обхватывая её грудь своими большими ладонями. В рот берёт сначала один сосок, дразняще языком обводя ореол, затем другой. У Эмилии кожа чувствительней в несколько раз обычного, и на каждое чертово прикосновение, она отзывается бурно, крича его имя с каждым разом громче и громче. Кажется, что их может услышать весь Сеул, вся Корея, но обоим так глубоко плевать. Он и она вдвоем – самая правильная вещь на свете, константа. Юнги толкается бёдрами вверх, не сводя взгляд с закрывшей глаза омеги. Несмотря на все прошедшие дни, внутри неё все так же узко, будто в первый раз. От этого альфа лишь сильнее возбуждается. Он рывком принимает сидячее положение, обнимая Эмилию поперек талии. Омега руками обхватывает Юнги за шею, стараясь сильнее вжаться в альфу, будто надеясь, что их атомы смешаются, став одним целым и неделимым, так же, как сейчас неделимы запахи кофеина и карамели. Когда Юнги делает последний толчок, входя на всю длину, и не вынимая члена из омеги, Эмилия выгибает позвоночник, словно кошка, ногтями впиваясь в плечи альфы, оставляя краснеющие следы-дуги на его коже. Она роняет голову на плечо альфы, чувствуя жар и заполненность внутри. Юнги бережно поднимает омегу за талию, укладывая рядом с собой. Глаза у Эмилии в цвет коньяка смотрят на него с обожанием, с необъятной любовью, с диким желанием и от этого альфу ведёт конкретно. В ту ночь они больше не ложатся спать.

***

memories. (ft. madi larson)

На пятый день, когда презервативы давно закончились, а желание почувствовать своего альфу полностью, от и до, практически сходит на нет, Эмилия решает покинуть их номер. Она просыпается, когда время уже подходит к обеду, и сладко потягивается в кровати. Соседнее место на кровати пустует, но сохраняет тепло и запах Юнги, а значит, мужчина ушёл совсем недавно. Браун наскоро принимает душ, кутается в белый махровый халат, висящий в ванной комнате, и тихо-тихо покидает пентхаус, вызвав лифт. В отеле совсем тихо и пусто, нет шума, нет гама, нет ни единого консьержа или горничной. Но стоящая на этажах тишина не пугает, а успокаивает. Они тут с Юнги вдвоем, а весь мир, оставшийся за стенами отеля, пусть подождет. Пустующее здание в 35 этажей, кажется детской несбыточной мечтой. Смотря, как стремительно цифры на табло лифта сменяются одна за другой, Браун вспоминает, как в детстве они с Изабеллой фантазировали, что было бы, если бы они остались одни во всём городе. Маленькие девочки бы объелись сладостей, устроили масштабную игру в прятки и просто веселились. Но подруги рядом нет, зато есть любимый человек, любимый всеми фибрами души, каждой клеточкой тела. Любимый вопреки всему и несмотря ни на что. Мин находится на первом этаже. Брюнетка замечает его, стоит только металлическим дверкам лифта распахнуться. Браун бежит к нему на встречу, как раз в тот момент, когда альфа прогоняет приехавшего к ним доставщика еды и одежды от Джина и Изабеллы, в лице Бомгю. Молодому альфе просто не повезло вытянуть короткую спичку. Юнги едва успевает поставить на столик все доставленное прежде, чем поймать на руки Браун. Альфа кружит свою омегу, упиваясь сладким запахом карамели и звонким девичьим смехом. Он падает на широкий кожаный диван, который стоит в центре холла так, что Эмилия оказывается на коленях альфы. — Джин снова отправил нам завтрак. Хотя, по времени, это скорее обед, — говорит Мин, но ни Джин, ни его еда, сейчас альфу не интересуют. Главное, лишь хрупкая омега в его руках. Юнги проводит носом по омежьей шее, наполняя лёгкие самым родным и любимым для него запахом. Потом отстраняется, смотря в блестящие глаза напротив. — Он, как всегда, — смеется Эми, а сама взгляда с губ Юнги не сводит. Она облизывает свои губки и хитро щурится, склоняя голову на бок. Знает же, что мужчина не устоит. Альфа смотрит, словно зачарованный и глаз оторвать не может. Такая соблазнительная, такая желанная, родная. И вся его. Мин не сдерживается, сжимает свои руки на омежьих бедрах, а сам целует Браун по-хозяйски, с напором. У них губы за все эти дни опухли от поцелуев, но насытиться друг другом невозможно. Мало запахов, мало прикосновений, нужно еще-еще-еще. И в легких мало воздуха, и голова кругом идет, но они целуются долго, целуются остервенело, словно в последний раз. Эмилия сквозь поцелуй стонет, а у альфы от этого стона крышу сносит окончательно. Юнги роняет Браун на диван, снимая с омежки мешающий халат. Вещь летит на пол, а Эми остается перед альфой полностью обнаженной. И Юнги готов смотреть на это вечно. Она для него словно самое драгоценное и прекрасное произведение искусства, созданное не иначе, как на небесах. Предоставленное самой Судьбой и Вселенной лично ему в руки. Омега краской заливается, но сама тянется к краям футболки Юнги, желая скорее освободить альфу от ноши. Мужчину просить дважды не надо, рядом с омежьим халатом скоро падают спортивные штаны, черные боксеры и футболка. Альфа обновляет свои укусы на тонкой шее и выпирающих ключицах, с удовольствием смотря, как багровые следы расцветают на бледной коже. Словно розы на снегу. Эмилия тянется к Юнги, чтобы обнять, поцеловать, вновь исцарапать плечи и спину, но совершенно неожиданно для Браун, мужчина не даёт этого сделать. Он переворачивает брюнетку на живот, и она теперь локтями упирается в подлокотник, а коленями стоит на диване. — Что? — но вопрос омеги перебивается её же стоном-криком, когда мужчина оставляет новый укус на лопатке. Эмилия изгибается и трется ягодицами об эрекцию альфы, терпеть не может, просит, хочет большего. Хочет отдаться ему вновь, принадлежать своему альфе полностью. — Испорченная девчонка, — горячим дыханием опаляет Юнги шею Эмилии. Он кусает, целует, зализывает оставленные засосы. Звонко шлёпает омегу по ягодицам, до покраснения, наслаждаясь полустонами полукриками. Еще никогда и ни с кем альфе не было так хорошо. И не будет, ведь теперь, когда они нашли друг друга, альфе весь оставшийся мир и к чёрту не нужен. Он входит без подготовки, отчего Эмилия кричит, сжимая в руках обивку дивана. Но карие глаза омеги затуманены желанием. Они с Юнги становятся единым целым, и это лучшее, что Эми чувствовала. Тело к телу, и запахи смешиваются, создавая что-то совершенно новое, такое идеальное, такое правильное. То, что когда-то задумывала природа, красными нитями судьбы прочно и навсегда повязав альфу и омегу. Эмилия изгибается в позвоночнике, и сама поддается на встречу Мину. Боли больше нет, есть только наслаждение, что пеленой страсти застилает омежьи глаза. Юнги до синяков сжимает бёдра брюнетки, двигаясь с ней в едином ритме. Омега кричит его имя, как мантру, повторяя раз за разом. Юнги рычит, и с желанием справиться не может. Он хочет быть ближе, еще ближе, но ближе уже некуда. Альфа наращивает темп, а на дне его чёрных омутов горит негасимое пламя. Огонь любви, огонь страсти, огонь сжигающий и поглощающий его полностью, без остатка. И омега горит вместе с ним в этом безумном пожаре. А впереди у них вечность на двоих, ведь иначе никак, ведь по-другому быть не может. Блаженство, салютом на обратной стороне век, накрывает их одновременно. И нет ничего правильней в этом мире, чем широкие ладони Юнги, сжимающие в этот момент ладошки Эмилии. Они тонут в этом безумстве вместе, даже не пытаясь спастись, потому что спасаться им не к чему. Стук двух сердец, бьющихся в такт, заглушает всё остальное. Весь мир сужается до двух фигур, сплетенных меж собой судьбой. И больше ничего не важно, пока они рядом, пока запахи кофеина и карамели витают в воздухе, смешиваясь так, что больше не разъединишь. Альфа вжимается в родное тело, рычит, зверя своего сдержать не может. Омежий загривок перед его глазами манит, хочется впиться в него своими клыками, оставить метку, чтобы весь чертов мир знал: эта омега принадлежит ему. Но Мин знает, что нельзя, что ещё слишком рано, что оставив на Эмилии метку он объявит на неё охоту. Вместо того, чтобы выпустить клыки, альфа утыкается носом в загривок Браун, задыхаясь в сладкой карамели. Он толкается ещё и ещё, пока не чувствует, что больше не может. Пока не чувствует, что узел не даёт ему выйти из желанного тела. Эмилия кажется, ничего и не замечает, или просто не понимает, что происходит. Её пелена желания перекрывает разум, и омега лишь скулит от чувства заполненности внутри. Сцепка длится еще минут пятнадцать. Эмилия улыбается, когда тело чувствует разрядку. Альфа вторит омежьей улыбке, поднимая брюнетку на руки. Юнги зацеловывает свою ношу, целует в лоб и щеки, губы и нос, пока несёт Браун до ванны. И оторваться не может. Чувствует себя окрыленным, как никогда до этого. Из душа они выходят минимум через час, направляясь прямо на кухню отеля.

***

Возвращаться в социум после течки всегда было тяжело. Организму нужен был отдых, но сейчас всё было иначе. Не было усталости, не было боли, тело казалось ватным и лёгким. Сложность в этот раз была иной. Изабелла и Эмилия, вернувшаяся из отеля дня два назад, сидели в аудитории, дожидаясь опаздывающего преподавателя. В аудитории стоял тихий гул переговаривающихся студентов, разбившихся на компании, занятых обсуждением каких-то своих важных вещей. Омеги же сидели рядом с двумя девушками-бетами, их размерный разговор крутился возле предстоящего теста по философии древнего Рима, пока в их компанию не влился один альфа. — Эми, милая, да от тебя же несёт альфой! — его громкий голос был слышен всей аудитории. Когда Лихёк заметил, что успешно привлёк внимание одногруппников-журналистов, жаждущих сплетен, он с хитрой усмешкой на лице продолжил: — Не уследила за подружкой, Иза? Лихёк невзлюбил обеих англичанок после того, как и Джонс, и Браун, отказались встретиться с молодым человеком за пределами университета. Тая детскую обиду на омег, он не упускал шанса задеть или подразнить их, с удовольствием вступая в язвительные споры с обеими. Но сейчас Эми с Изой не успели и вставить слова в свою защиту, вместо них заговорила Джихва, девушка-бета, сидевшая с девочками до прихода альфы. — Ты бы лучше за собой следил, Лихёк. Не позорься, раздувая из мухи слона, с таким языком тебе прямая дорога в жёлтую прессу, — альфа на её реплику закатил глаза, а кореянка показала удаляющемуся на задний ряд парню язык. Чтобы как-то смягчить обстановку, Джихва решила перевести тему. — Слышали про новый отель возле реки Хан? Его открытие отложили уже во второй раз, но Ким Намджун не давал никаких объяснений. Коллеги моих родителей должны были присутствовать на вечере в честь открытия. Интересно, что могло случиться? И пока Изабелла старательно маскировала свой смех под кашель, Эмилия пыталась не сгореть со стыда, радуясь, что никто не видел связи между запахом альфы, окружившим омегу, и новым отелем Намджуна, не сумевшим открыться в срок из-за неё и Юнги.

***

Guy.exe - Superfruit (slowed) Чимин несколько раз кивает головой в знак согласия, хотя прослушал половину того, что сказал Чонгук. Альфа вертит в руках тоненький серебряный браслетик, украшенный по кругу блестящими полумесяцами. Думает о своем, далеком, межселенном. В голове светлый образ человека. Девушки, если быть точнее. Только черты лица размазаны, он не понимает кто это. Но с точностью в девяносто девять целых и девять десятых процента может заявить, что она — ангел. — Земля вызывает Чимина! — из дум его вырывает тяжелая папка с документами, прилетевшая прямо в его затылок. Чимин выпячивает глаза, искренне охуевая, и поворачивается. На него с самой невинной улыбкой смотрит Изабелла, только что вошедшая в кабинет. Слишком милая Джонс с розовыми от холода щечками (Чимин почти растаял и почти не злится) и покрасневшими пальцами, которыми она держит чертову папку. Чонгук, кажется, опять забыл дома важные бумажки. Себе не изменяет. Пак шипит на омегу злобным: «Бестия» и бросает хмурый взгляд за ее спину. Когда Джонс отходит к Чону, альфа может полностью разглядеть застывшую в дверях Бонхи, которая, заметив Чимина, сразу перевела взгляд в панорамное окно. Ну да, там гораздо интереснее. В руках она держит поднос с двумя чашками кофе, тремя минутами ранее заказанными Чонгуком. На ней неизменный строгий бархатный костюм бордового цвета: пиджак, под которым ничего нет (так надо) и который очень сильно открывает декольте девушки, и брюки-клеш. Короткие черные волосы собраны в нижний хвост. Челка, которую она скорее всего так старательно укладывала утром, сейчас растрёпанная, но от этого прекрасный образ Бон никак не портится. Чимину думается, что его вряд ли что-то испортит. Бонхи же активно игнорирует чиминов оценивающий (в который раз!) взгляд. Она избегала его почти целую неделю после того злосчастного случая рядом с тату-салоном. Чимин ее тогда в полной тишине подбросил до дома и, ничего не сказав, уехал. Бонхи очень долго думала о внезапном резком появлении Чимина в ее жизни и решила, что она и без него до краев наполнена преступниками и вездесущей опасностью. Хватит ей. — Проходи, Бонхи, — говорит Чонгук, как только замечает девушку. Бонхи бесшумно подходит с одной чашкой кофе к Чонгуку, на коленях которого сидит Иза — орлиный глаз, не сумевшая не заметить, как воздух в кабинете резко накалился до предельной точки. Чонгук, кстати, ничего такого не заметил, на что его омега просто закатывает глаза. Бонхи берет вторую чашку и подходит к Чимину. Чашка оказывается перед Чимином, как и Ким, которая застывает перед ним истуканом. Глаза, которые тщательно избегали чужие, напоролись на что-то другое, не менее интересное. Ее браслет. Который она ищет неделю. В руках Чимина. — Мой… — выпаливает Бон, не успевая прежде подумать, но вовремя прикусывает себя за язык. Чиминовы губы трогает дьявольская ухмылка. Он прячет браслет в кулак, своим действом показывая, что так просто она его не получит. А это ее подарок от брата! Не первый, но очень значимый для нее, она его никогда не снимает. Наверное, из-за этого замочек немного ослаб, а Бонхи все никак не находила время сходить к мастеру и починить его! Доигралась! — Ты что-то сказала, Бонхи? — интересуется Чонгук, отрывая взгляд от созерцания омеги. Его рука легко поглаживает ее бедро, обтянутое тонкой тканью капроновых колготок, под столом, пуская мурашки по чувствительной коже Джонс. Изабелла повторно покрывается румянцем, только уже не от холода. — Да… кхм, я хотела… — Бонхи суматошно осматривает кабинет, пытаясь придумать что-то дельное. Она нервно теребит край подноса и прикусывает нижнюю губу. Кадык Чимина дергается, он ревностно и с долей жадности наблюдает, как Бонхи после облизывает ее. Когда легкая волна возбуждения проходится по всему телу альфы, Чимин отвешивает себе мысленную оплеуху, слишком резко отдергивая себя. Изабелла тихо хихикает в кулачок. — Я хотела спросить… можно ли мне уйти сегодня пораньше? — Бонхи выдыхает. Чимин злорадствует. — Можно, — говорит Чонгук. — Чимин как раз выезжает, он тебя подбросит. — Нет! — чересчур резко и громко. Ким ловит на себе недоумевающий взгляд Чонгука и спешит поправиться: — То есть, я имела ввиду, что не хочу беспокоить господина Пака. Я живу недалеко. — Что ты такое говоришь, мне совсем не сложно, Бонбон, — Чимин поднимается с места, упивается испуганным взглядом Бонхи. Его губы вновь трогает ухмылка, на которой девушка на миг подвисает. Красивый гад. — Свободны, — нетерпеливо выговаривает Чон, который хочет скорее сжать в своих объятиях омегу и поцеловать ее. О том, когда он успел стать таким любвеобильным, история умалчивает.

***

Бонхи садится на пассажирское сиденье ламбо Чимина. Снова. И это не на шутку пугает ее. Снова. Не бывает таких совпадений. Кто-то сверху видно очень веселиться, пуская Бон в лапы к голодному хищнику. Кстати, этот самый хищник очень голодно (вновь!) осматривает ее. Бонхи не смотрит на него. Не хочет. Хочет домой и забыть, как страшный сон. Проблема в том, что страшные сны не так просто забыть. Бонхи садится на пассажирское сиденье ламбо Чимина. Снова. И это не на шутку пугает ее. Снова. Не бывает таких совпадений. Кто-то сверху видно очень веселиться, пуская Бон в лапы к голодному хищнику. Кстати, этот самый хищник очень голодно (вновь!) осматривает ее. Бонхи не смотрит на него. Не хочет. Хочет домой и забыть, как страшный сон. Проблема в том, что страшные сны не так просто забыть. — Я начинаю думать, что у Вас, господин Пак, никогда не было женщин, — кажется, у кое-кого очень длинный язык, а другой кое-кто любезно может укоротить его, чтобы жить не мешал. На удивление (и счастье) Бон, Чимин не злится. Он лишь усмехается и трогается с места. Каждая клеточка Бонхи напряжена. Она вцепилась в свою сумку, в ремень безопасности, почти не дышит. Чувство тревожности не покидает ее. Они едут в абсолютной тишине, что звенит в ушах Бонхи. Она считает секунды и здания и молится, чтобы ее уже очень скоро показался ей на глаза. Бонхи сплошной оголенный нерв, что не скажешь об альфе. Он очень спокойно ведет машину, иногда поглядывая на девушку. На его красивых губах застыла легкая улыбка, что не оскал (опять на удивление). Он держит руль одной левой рукой, на которой вздулись синие вены. У Бонхи вообще нет фетишей. Точнее, не было… Наконец-то Чимин паркует машину прямо напротив жилого комплекса. Бонхи благодарит всех богов и хочет уже пулей вылететь из машины, но Чимин блокирует двери, не давая ей это сделать. Она переводит хмурый взгляд на альфу, довольно расстелившегося на своем кресле. Ясно, у него сегодня очень хорошее и игривое настроение. Что Бонхи вообще не на руку. — Ты альфа? Бонхи давится воздухом и начинает громко кашлять, прикрывая рот. Чимин резко отрывается от спинки и легонько хлопает Ким по спине. Из бардачка достает бутылку чистой воды и, открыв крышку, дает Бонхи, которая благодарно смотрит на него, делая торопливые глотки. Да уж, умеет Чимин выбить воздух одним предложением. — Ну? — когда Бонхи успокаивается, Чимин возвращается к своему вопросу. Девушка тупит взгляд. — Что? — режим глупой дурочки активирован. — Я вопрос задал, — уже более раздраженно говорит Чимин. Не нужно играть с ним в глупые игры, он это не любит до мозга костей. — Я… — Говори уже, блять! — нет понятия «терпение» в Чимине. Бог обделил его. — Альфа, да. Альфа, — заикается. Боже, Чимин еле сдерживает себя от порыва потрепать Бонхи по волосам. Она слишком милая и совсем не умеет врать. Совсем… — Ясно, — усмехается он. — На чай не хочешь пригласить? На чай? Ну уж нет. Этого еще не хватало. Пак Чимина в ее квартире. В ее тихом укромном месте, где она скрывается от всего мира. Ну уж нет! Пак Чимин не переступит порог ее квартиры, никогда!

***

— Красивая квартирка, — подмечает Чимин, стоя на пороге ее квартиры. Да, прямо на пороге! — Разуйся… тесь. Разуйтесь, — Бонхи снимает пальто и быстро убегает на кухню. — Чертов манипулятор! – тихо ругается девушка, ставя чертов чайник. — Да чтоб ты подавился этим дурацким чаем, душегуб, — Ким достает из шкафчиков выпеченное ее золотыми руками печенье и ставит тарелку на стол. Скептично осматривает расположение печенек на тарелке и раздраженно раскладывает их красиво, одну «ненужную» кидая в рот. — И печеньками чтобы ты подавился, Пак Чимин, который видимо никогда в жизни не видел женщин и не пил дурацкий чай! — Как любезно с твоей стороны, — давится Бонхи, испуганно вскрикивая и хватаясь за сердце. Чимин второй раз за день хлопает ее по спине и наливает из графина, стоящего на столе, водичку. Бонхи, зло зыркает на Пака, но воду принимает и выпивает все до дна. м Что за запах тут витает? — спрашивает Чимин, садясь за стол и наблюдая на напряженной девушкой. Запах едва уловимый, но очень приятный для чувствительных рецепторов Чимина. Кажется, это красные розы, но он может ошибаться. Девушка молчит, заваривает в маленький стеклянный чайничек чай с бергамотом. Ее любимый. — Эфирное масло и увлажнитель воздуха, — голос почти не дрожит, привычная ложь. Но «почти» не считается. — Врушка, — проговаривает Пак, откровенно пялясь на девушку. — Но ты точно не омега. — Абсолютно точно, — душистый час стоит напротив Чимина. Чай он, к слову, никогда не любил. — Тогда кто? — Пусть это останется тайной. — Это твой запах? — Чимин кладет в рот выпечку, блаженно прикрывая глаза. Вкусно настолько, что сердце на миг перестает биться. — Возможно, — ситуация в один момент перестала напрягать Ким. Чимин напротив кажется чем-то в порядке вещей, будто он нашел свое место прямо напротив нее. Запах моря ее успокоил. Убаюкал. А моря губят людей. Бонхи боится пойти ко дну, какой бы прекрасной и соблазнительной не казалась глубина. Затянувшую тишину перебивает звонок. Чимину звонят. Альфа берет трубку, выслушивает собеседника, говорит одно короткое «еду» и сбрасывает. Он поднимается с места и подходит к Бонхи, доставая из кармана маленький браслетик. Горячая, сухая и довольно грубая ладонь Чимин касается тонкого запястья Бон. Чимин аккуратно поднимает руку девушки и, под внимательный взгляд девушки, цепляет ее браслет на руку. — Больше не теряй, иначе в следующий раз простым чаем не отделаешься, – говорит и покидает ее обитель. Бонхи думает над тем, чтобы переехать. Желательно с этой планеты.

***

Эмилия вышла из ванной, сразу одетая в мягкие домашние штаны со смешными рожицами овечек. Серая рубашка с длинным рукавом, шедшая в комплекте со штанами, сейчас была расстёгнута на верхние пуговицы, обнажая вид на острые омежьи ключицы. Браун, по-домашнему очаровательная, мягко улыбнулась, когда заметила, что старший из братьев Мин забыл о своём телефоне, стоило только ей появиться в спальне. Юнги прикрывает глаза от удовольствия, когда комнату заполняет запах карамели. Сладкий и тягучий, он словно окутывает его разум, и думать ни о чем кроме омеги не получается. Он отбрасывает одеяло в сторону, освобождая законное место для Эми подле себя, похлопав по кровати пару раз ладонью для убедительности. Телефон так и остаётся где-то в стороне, с забытым диалогом с Хосоком. Девушка на этот жест закатывает глаза, но, взяв с прикроватной тумбочки ноутбук, ложится Юнги под бок, тут же утонув в кофейном аромате и этом тепле, что дарит ей Мин. Альфа, не теряя времени, прижимает Эмилию ближе к себе, вырисовывая дорожку из воздушных поцелуев от виска и до мягких губ. Их поцелуй тягуче-сладкий заставляет что-то в груди Юнги стучать дико, разбиваясь о рёбра. Что-то, чего кажется, до появления в его жизни омеги не было. Что-то, что другие люди называют сердцем. Эмилия, разорвав поцелуй, смеётся и игриво толкает альфу в бок. — Давай смотреть кино, озабоченный альфа, — Браун открывает ноутбук, игнорируя вздох Мина, направленный прямо ей в шею. — И после своей течки ты будешь говорить мне, что я озабоченный? — Юнги по-лисьи щурит глаза, растягивая губы в хитрой ухмылке. Он кончиками пальцев, почти невесомо, обводит багровые следы на шее омеги, стремясь на каждом из них оставить свой поцелуй. Добившись внимания от омеги, Юнги вполне красноречиво поднимает брови, рукой растирая такие же красные следы на своих плечах шее, которые не сходят вот уже неделю после возвращения из отеля. — Мин Юнги! — возмущенно кричит Эмилия, а альфа на это лишь усмехается, полностью обращая свое внимание на ноутбук, чтобы сильнее позлить свою истинную. В эту ночь они вдвоем у себя в комнате смотрят новенький детектив, но постоянно следя друг за другом, они совершенно не следят за сюжетом. И это кажется самым правильным в их жизни одной на двоих. Отложив ноутбук в сторону, они засыпают друг в друге, растворяясь в запахе кофе с карамелью.

***

Изабелла замирает, большими глазами смотря в экран и моля, чтобы ее любимого персонажа не убили так рано. Сырный попкорн на ее коленях грозится рассыпаться по любимому ковру Юнги, и тогда она хорошенько отхватит от него, но вот пуля проходит близ сердца красавчика, и омега страдальчески стонет, проклиная сценаристов. Половина попкорна из миски все-таки рассыпается по тёмному ковру. Омега испытывает огромную грусть и из-за этого. — Ну почему его убили?! Почему его?! Почему не этого блондина? Он вообще самый бесполезный в команде! — ругается омега, опускаясь коленями на пол и собирая с ковра попкорн в маленький пакетик. — Или вон того кучерявого! Он самый подозрительный! — не унимается омега, заламывая брови и издавая звуки умирающего тюленя. Все, кто нравятся омеге в самом начале сериала либо рано или поздно умирают, либо становятся негодяями каких ещё поискать. Грустный взгляд направляется к притихшей подруге. Брови Изабеллы теперь хмурятся, потому что тарелка с любимыми кексиками Эми остался нетронутым, а они уже досмотрели первый сезон! — Эми?.. — лицо Браун какое-то неестественно бледное, а глаза осунулись. Эмилия неотрывно смотрит на экран, и, кажется, она вообще не слышит Изабеллу. — Эмилия, — ноль реакции. Изабелла поднимается, и, в этот момент, Эмилия тоже подскакивает на ноги и несётся прочь. Изабелла не на шутку пугается и бежит за подругой. В туалет? Джонс влетает за подругой, когда та уже обнимает унитаз и опустошает скудный запас своего желудка. Изабелла подходит ближе, убирает волосы омеги и кладёт ладонь на лоб Эми, который покрылся испариной. — Эмилия, ты в порядке?.. — Да... Изабелла смывает за Браун и помогает ей подняться на ноги. Омеги подходят к раковине. Изабелла включает холодную воду и помогает Эми умыться. — Видимо съела что-то не то, — тихо говорит Браун. Силы покинули её тело, а вот тошнота никак не хочет. Это продолжается уже длительное время. Эмилия не может нормально есть, потому что ее тошнит буквально от всего. Запах еды, запахи, что окружают ее, даже запахи людей. Эмилии очень страшно, и она старается думать, что это обычное несварение, но симптомы на лицо, она не сможет долго отрицать. — Тебя тошнит уже второй день, пора позвонить Джину. — Третий... если быть точнее, — сухо усмехается Эмилия. Себя она может обманывать сколько угодно, но пронзительный взгляд Изабеллы, который говорит, что она начинает понимать что с подругой, ей не обмануть. — Тем более. Я наберу ему, — говорит Изабелла, придерживая подругу за руку и помогая дойти до дивана. — Не стоит, мне уже лучше. Я просто отравилась. Так и знала, что не надо было есть эту подозрительную курочку в университете, — не очень правдоподобно врет Эмилия. Изабелла сразу понимает. — Ну вот, ты не поставила на паузу. И как он выжил? Придётся мотать назад. Изабелла не может скрыть улыбку.

***

SVRCINA - Astronomical Official Song

Две полоски. Дурацкие (или всё же нет?) две полоски красуются на уже четвертом тесте на беременность. Эмилия сжимает губы в узкую полоску, чтобы не зарыдать вслух. Слёзы сами наворачиваются на карие омежьи глаза, не то от страха, не то от затаившегося где-то в груди счастья. Волнение накатывает на неё и ощущается как чувство свободного падения. Одновременно пугающе и завораживающе. Осознание будущего материнства все ещё не до конца заседает в голове. Нервный смешок раздается сам собой, неподконтрольный омеге. Разве неделя течки, проведенная наедине с истинным альфой могла закончиться для неё по-другому? Вот уж вряд ли. А ведь с того момента прошло всего четыре недели. Возможно, не будь тогда у омеги течки, всё сложилось бы иначе. Но природа уже распорядилась по-своему. Хотя, думает Эмилия, это всё объясняет. Её постоянные изменения в настроении: от дикой раздражённости, до желания всех обнимать. И это желание, вдвое сильнее, чем раньше, постоянно чувствовать запах Юнги. А ещё странные перемены во вкусе. Она теперь ест всё то, от чего раньше воротила нос и не испытывает удовольствия от некогда любимой еды. Мин, да и прочие, часто поглядывали на брюнетку странно, когда та вдруг могла захотеть оливки или острые перчики, от которых морщилась всю жизнь. Браун садится прямо на пол, прислонившись спиной к стене. Её руки сжимают мятую домашнюю футболку, и где-то на периферии сознания маячит мысль, что давно нужно было переодеться и отправиться вместе с Изабеллой в университет, смешиваясь с другими мыслями. Например, о том, как всё это рассказать родителям, а самое главное, как отреагирует альфа. Подруга появляется тут как тут, застав Эмилию в таком странном положении. — Эми? — зелёные глаза щурятся в подозрении, а в красивом девичьем голосе слышится беспокойство за, нет, не подругу, практически сестру. Тонкие брови Джонс хмурятся, и она спешит скорее сесть рядышком. — Всё хорошо? — в любой другой раз, Изабелла, наверняка бы пошутила над чем-то, стараясь расшевелить подругу. Но сейчас почему-то не хочется. От Эмилии так и тянет не то обреченностью, не то замешательством, как по полу тянет сквозняком. Плечи брюнетки начинают мелко дрожать, что пугает Изабеллу ещё сильнее. — Я буду мамой, — улыбка сквозь слёзы. Настоящая, широкая, искренняя. Омега кладет руки на ещё плоский живот, утыкаясь подруге в плечо. Они так и сидят, прямо на полу, обнявшись и плача от смешанных ощущений, забыв обо всём на свете.

***

Эту субботу альфы, на удивление, проводят дома. И Эмилии и Изабелле стоило бы радоваться такому раскладу, но особо не получается, ведь братья запираются в кабинете на втором этаже, и это мало отличается от будних дней, когда они вовсе отсутствуют дома. Но омеги сильно не жалуются: просто ощущать присутствие альф, знать, что они рядом, и чувствовать любимые запахи — достаточно для них. Тем более за субботой следует воскресенье, день, когда Юнги и Чонгук посвящают всё свое время и внимание Эмилии и Изабелле. На самом деле, что Джонс, что Браун, хочется отвлечь своих альф от каких-то безумно важных дел, но они сдерживаются. Вместо этого девушки сидят в гостиной первого этажа, натаскав на диван мягких подушек и различных вкусняшек. По большому экрану телевизора идёт новый сериал, которые омеги слушают с родной английской озвучкой. Входная дверь, совершенно неожиданно для обеих, открывается. Омеги переглядываются нахмурено, пока не чувствуют знакомый запах моря, а за ним и видят Пак Чимина, входящего в дом братьев, словно в свой. — У тебя есть ключи? — вместо приветствия спрашивает Джонс, наблюдая за альфой с дивана. Благо гостиная расположена так, что входную дверь можно рассмотреть, не выходя в коридор. — У меня есть ключ, — подтверждает Пак, ухмыляясь. — Привет укротительницам Зверей. Джонс и Браун синхронно закатывают глаза, думая, какие ещё прозвища для них может придумать Пак. «Ведьма» и «Бестия» пока оставались его любимыми. — Привет, — отвечает Эми, Иза в свою очередь просто кивает. Чимин разувается, но вместо того, чтобы сразу направиться на второй этаж к братьям, к которым он, собственно говоря, и пришёл, альфа подходит к дивану. От любопытства Джонс ставит сериал на паузу. — Хорошо проводите время? — Как видишь, — хмыкает Джонс и протягивает Чимину миску с сырным попкорном. Альфа не отказывается, беря сразу горсть. — А тебе как, вкусно? — и Эмилия не сразу понимает, что альфа с запахом морского шторма, обращается именно к ней. Омега лишь кивает, продолжая поглощать мармелад. — Что-то не так? — спрашивает Браун, дожевав очередного червяка. — Просто думаю, как сочетаются сладкий мармелад и сырный соус для начос. Не обижайся, но выглядит не очень аппетитно. Рука омеги на долю секунды замирает над упаковкой соуса, и Эмилия, кажется, лишь сейчас замечает, что все это время макала туда мармелад. Изабелла фыркает от смеха, и смотрит на подругу с нежностью: странные пристрастия в еде появились недавно, хотя возможно было еще рано для беременных загонов. — Черт, — только и говорит Эмилия. — Не ругайся, а то твой альфа подумает, что это мое влияние, — Чимин забирает у Эмилии прямо с рук мармелад, которые еще не успел искупаться в сырном соусе. — Кстати, я смотрю, течка прошла замечательно? Твой запах немного изменился, — альфа смотрит внимательно, а в его глазах так и пляшут черти. — Пак, черт тебя дери, Чимин! — под крик Эмилии и смех Изабеллы, альфа покидает гостиную, направляясь на второй этаж. Персефона сама себя не найдёт.

***

Вокруг темно, но темнота эта не давящая. Она не наступает со всех сторон, не сжимается кольцом у горла. Она окутывает большим покрывалом, и, как заботливая мама, обнимает Эмилию за плечи, убаюкивает своим теплом и уютом. В темноте нет ни силуэтов, ни голосов. Есть лишь лёгкая мелодия, ненавязчивая, приятная, и до тоскливого чувства знакомая. Мелодия эта льётся будто отовсюду сразу, будто Эмилия в этой мелодии то нет. И вдруг звучит голос. Мягкий, мелодичный, не то детский, не то женский. Голос этот поёт, поёт что-то убаюкивающее, что-то знакомое, всплывающее из детства. Эмилия шепчет, вторит голосу, узнаёт свою детскую колыбельную, ту, что когда-то давно напевали ей родители каждую ночь, баюкая малышку в своих тёплых объятиях. Баюшки, птенчик ты мой, мой, Баюшки, птенчик ты мой. Козы идут в серебристый лес, А коровы идут домой. Так славно доить коров, коров, Так славно доить коров Под пенье птиц, колокольчиков звон И диких оленей рев. Баю-баюшки, птенчик, бай, бай, Баюшки, птенчик, бай. Овцы сбегают с высокой горы, Тише, овчарка, не лай. Шепот Браун превращается в уверенное, но тихое и размеренное пение, и лишь на последних строчках Эми понимает, что голос, звучавший в этой темноте, всё время принадлежал ей. Тьма вокруг рассеивается, её прогоняет мягкий жёлтый свет. Эмилия оглядывает помещение, в котором оказывается. Это комната. Маленькая, детская, в мягких сиреневых и серых тонах. Улыбка непроизвольно появляется на омежьем личике, когда она узнает свою детскую комнату. Тут словно ничего и не изменилось, хотя саму комнату еще давно переделали. На полу всё так же, как когда-то давно, разбросаны мягкие игрушки, на окнах цветные наклейки, на столе – беспорядок и много-много детских рисунков, в которых с трудом распознаются силуэты людей или животных. Браун с улыбкой садится прямо на пол, на мягкий серый с завитушками ковёр, с любопытством и накатывающей ностальгией, рассматривая игрушки, что попадаются под руку. Но всё это сменяется тревогой, когда омега слышит голос. — Мамочка? — голосок этот тихий совсем, шепчущий. Эмилия оглядывается, но никого рядом не видит. — Мамочка, это ты? — не перестаёт звучать голосок. Омега встаёт, осматривает всю комнату, но никого не находит. Ни под одеялом, ни в шкафу, нигде. А голос этот всё зовёт и зовёт, и звучит он так растерянно, что сердце омеги сжимается. Эмилия видит единственную дверь, белую, с разными наклейками на ней и отметинами на углу, означающими рост самой Эми, который Теодор и Барбара Браун замеряли так давно и старательно. Омега колеблется лишь секунду, а затем распахивает дверь. За ней – бесконечное ничего. Коридоры, едва ли освещенные, ведущие в никуда, в пустоту. Но Эмилия вновь слышит голос и упрямо идёт на него. Она сворачивает много-много раз, теряется, заходит в тупик и, которые заканчиваются темнотой, но вновь возвращается назад, и идёт упрямо, бесконечно долго, идёт на тихий детский голос, что так отчаянно зовёт маму. И вдруг, среди этого бескрайнего лабиринта, появляется дверь. Тяжёлая деревянная дверь, за которой детское отчаяние слышно сильнее всего. Эмилия толкает дверь, и та не сразу, но поддаётся настырной омеге. За дверью её ждет уже на удивление знакомая обстановка – светлые стены, белый кожаный диван в одном углу, горшки с цветами в другом, песочного цвета ковёр, заляпанный кровью… Эмилия ёжится, когда понимает, что оказывается в кабинете Юнги на Чеджу. Кресло за столом занимает маленькая фигурка, одетая во всё черное с капюшоном, натянутым так, что видно только тонко поджатые губы. Ребенок, понимает Эмилия, и подходит к столу совсем тихо, аккуратно, лишь бы не напугать фигурку в чёрном. — Мамочка! — звучит уже знакомый голос. — Ты пришла! — Пришла, — в глазах Браун непроизвольно застывают не прошеные слёзы. — Конечно, пришла. Что-то случилось? Эмилия аккуратно присаживается на колени возле рабочего кресла, обхватывая своими руками детские ручки. Ладони у ребенка бледные совсем, почти белые, и до ужаса холодные. — Ты же не отдашь меня им? Не отдашь Монстрам, мамуль? — Эмилия видит, как по пухлым щёчкам текут слёзы, и спешит их стереть своей ладонью, но слёзы всё так же текут и текут, глухо падая на пол. — Каким Монстрам, малыш? Тут только ты и я, — она говорит ласково, но голос у Эми дрожит. Так же, как и руки омеги, как и всё тело, что сейчас мелко потряхивает от вдруг охватившего всё вокруг холода. — Они там, мамочка. Он там, — детская ручка показывается куда-то в сторону, за спину Эмилии, и та спешит обернуться. Дверь в кабинет распахнута настежь, её словно никогда и не было там. А за ней, в тусклом мигающем свете видно лишь глаза, что чернее самой тьмы. Эмилия прижимает к себе детскую фигурку, заливаясь слезами. Браун просыпается в мягкой ночной тишине, в объятьях самых теплых рук. Запах кофеина, к которому давно бы привыкнуть пора, но привыкнуть к такому невозможно, окутывает омегу сейчас в защитный кокон, но от кошмаров и гнетущих мыслей не спасает. Ведь руки, что её сейчас крепко к себе прижимают, по локоть в крови. Руки эти принадлежат любимому выродку Ада, Монстру, страшному и опасному. Руки Дьявола, пришедшего на землю за реками крови, за душами невинных и виновных, за хрустом костей и видом рвущейся плоти. Принадлежат Мин Юнги. Принадлежат её Истинному.

***

Голова, наполненная мыслями, кажется непосильно тяжелой, неподъемной. Эмилия сидит в их с Юнги комнате, зарывшись в одеяло, впитывая в себя такой родной запах, горечью оседающий где-то на языке. Сидит и вспоминает ночные кошмары, преследующие девушку не первый день. Они – воплощение омежьих страхов, наполняющие голову Эмилии, как сосуд, до краев и дальше, до такой степени, что все выходит за грани. Изабеллы рядом нет, подруга уехала в университет на сдачу теста по дополнительному предмету, который Браун в этом семестре себе не брала. Пожалуй, именно отсутствие подруги становится финишным толчком для важного решения — Эмилия должна уехать. Ненадолго, всего пару дней вдали от всего, наедине с собой и этими мыслями, разъедающими всё изнутри. Она боится. Боится не до дрожи в коленях и мелкой трясучки, но боится так, что страх этот почти осязаем. Кажется, что он вот-вот обретет плоть и обнимает омегу своими холодными руками, не позволяя о себе забыть. Эмилия действительно боится сказать Мину о своей беременности, именно поэтому очень хочет остаться одна, чтобы все как следует обдумать. Решить для себя, что делать и как жить дальше, если альфа вдруг от них откажется. Об аборте и речи идти не может. Возможно, на Браун так повлиял сон, может гормоны, но она уже чувствует ту самую материнскую любовь к своему чаду. Эмилия собирается в спешке. Берёт с собой все необходимое на два-три дня, небрежно скидывая вещи в портфель. Она делает все так быстро, потому что знает – каждая секунда стоит её решительности. С каждой секундой двигаться тяжелее и тело словно каменеет, но упрямство Браун не позволяет отступиться от своего решения. — Алло, я хочу заказать такси, — омега почти не слушает приятный женский голос в трубке, бессовестно перебивает, называя свой адрес и пункт назначения. Переступить порог оказывается очень сложно, почти невозможно. Запах кофеина, словно призрачно преследующий омегу, держит сильнее всего. Для Эмилии не дышать им, значит не дышать совсем. Но омега, вспомнив свои ночные кошмары, решительно ступает за порог. Машина ждет Браун у выхода уже через 10 минут. Совсем неприметная иномарка черного цвета плавно трогается с места, когда Эми занимает заднее сидение. В тишине они едут совсем недолго. Разговор заводит сама Эмилия, желая занять себя чем-то в дороге. Ехать до старой съемной квартиры, проживание которой оплачено на два месяца вперед, около 20 минут, и омега понимает, что тишина съест её за эти жалкие минуты. Поэтому Браун подает голос: — Это кому-то в подарок? — спрашивает Эми, переводя взгляд на букет цветов, лежащий рядом с ней. Нарциссы, в небесно-голубой бумаге, перевязанные белой лентой, выглядят удивительно красиво, словно с ожившей картины эпохи Ренессанса. Цветы и пахнут приятно, своей свежестью со сладкой ноткой заполняя автомобильный салон. — Вам, — наблюдая за Эмилией через зеркало заднего вида, говорит водитель-альфа, и в его голосе слышится улыбка. Омега теряется от слов мужчины. — Простите? — Понимаете, — начинает говорить альфа, чтобы разъяснить ситуацию. — У меня сегодня должна была состояться встреча, но эта женщина... Она оказалась не такой, какой видел её я. Написала, что ей скучно со мной, и подумать только, это после полугода отношений! И цветы эти, слишком красивые для такой женщины, я ведь видел ее с другим сегодня, в том месте, где должен был сам встретить ее. — Сочувствую. Водитель ненадолго замолкает, Эмилия говорить не спешит. Сделав глубокий вдох, альфа продолжает: — А вы, сразу видно, хорошая. И чем-то расстроены. Поэтому возьмите цветы, и не грустите, девушка. — Оу, спасибо, — Эмилия мнется совсем недолго, и вот уже берет букет нарциссов в руки. Возможно, омега бы передумала, увидев в зеркало заднего вида холодный, до костей пробирающий взгляд, следящий за каждым её движением. Но уже поздно. Эми бережно подносит букет к лицу, втягивает этот сладко-свежий аромат, и, не успев ничего понять, проваливается в небытие, обмякая на заднем сидении машины, которая не числится ни в одной службе такси.

***

Эмилия видит над собой яркий свет, щурится, быстро-быстро моргает, и не сразу осознает, что над ней нависает до жути яркая лампа. Омега хочет встать, но руки и ноги, привязанные ремешками к больничной кушетке, не дают её это сделать. — Что? — хочет спросить она, но спрашивать не у кого. Она тут одна, совершенно одна, по крайней мере, омега так думает. До тех пор, пока над ней не нависает чья-то фигура. — Давно не виделись, — от знакомого голоса её прошибает ток. Через стекла очков на неё смотрят знакомые безэмоциональные, будто мёртвые, чёрные глаза. За медицинской маской, Браун уверена, расцветает недобрый оскал. — Посмотрим, что тут у нас. Сжимая в руке скальпель, над ней, гадко ухмыляясь, возвышается Ынги. Этот удушающий запах корицы неприятно сдавливает горло, заставляя красным бить тревогу в голове. — Этого не может быть! Не трогай меня! Ты мёртв, мёртв, мёртв, мёртв! — Эми кричит, но альфу над ней это не волнует совсем. Он девичьими криками только упивается, будто энергией от батареи подпитывается. Ынги делает разрез поперек живота, наслаждаясь видом крови, что ручьями стекает на белоснежную ткань кушетки, а оттуда большими каплями капает на холодный кафельный пол. Он снимает с себя медицинские перчатки, отбрасывая их куда-то в сторону, прямо на пол, а затем голыми руками делает надрез шире, стараясь будто залезть внутрь омеги. Эмилия кричит. Её крик вскоре срывается на хрип, но девушка не прекращает. Кажется, она даже не чувствует боли, но чувство ужаса заставляет её продолжать надрываться. Тело её будто бьётся в конвульсиях от того, как Браун безуспешно пытается выбраться, лишь в кровь, стирая запястья и щиколотку об неприятные кожаные ремни. Ынги тем временем прямо руками залезает внутрь проделанного надреза. Шарит руками в полости живота, весело насвистывает под нос мелодию, путает внутренности между собой, а некоторые и вовсе выкидывает на пол, туда, где валяются медицинские перчатки. — Ой-ой-ой, — притворно расстроенно говорит альфа. А сам, сняв испачканными в крови руками маску, оголяет свою ухмылку. — Тут же совсем пусто! Ни ребёнка, ни котёнка. Эмилия слов его разобрать не может из-за собственного крика-хрипа. Альфа, всё с тем же противным для омеги выражением лица, берет тонкие нитки со стоящего рядом металлического столика и самую обычную швейную иглу. Он пожимает плечами, бросая что-то в роде «работаем с тем, что есть», и, подмигнув омеге своими мёртвыми глазами, начинает зашивать свои же труды. Закончив зашивать рану, похлопав самому себе, Ынги медленно, будто издеваясь, освобождает Эмилию от оков. Омега соскакивает с кушетки, с ужасом смотрит на свой живот, но вместе кривого шва и рваной раны, замечает лишь легкий свитер, даже не испачканный кровью. Она гладит руками живот, и ничего странного не обнаруживает. — Псих! — Эмилия бросает злой взгляд на альфу, облокотившегося на больничную кушетку бедром, а затем бежит к единственному выходу из помещения. За спиной нарастает хриплый смех, Ынги будто задыхается, хрипит, кашляет, но продолжает жутко смеяться, прожигая в омеге дыру своими мёртвыми глазами. Браун выдыхает лишь только тогда, когда распахивает дверь. За ней — лес, густой, красивый, будто бескрайний. Девушка оборачивается назад, но ни Ынги, ни больничной койки больше не видит. Её окружают многовековые высокие деревья, мягкая трава и белые, слишком белые для этого места, будто пятна краски – нарциссы. Омега несмело ступает на тропинку, что стелется прямо под ногами, и только тогда замечает, что обуви у неё совсем нет. Браун это не смущает совсем, и уже смелее, она шагает вдоль лесной тропы. Чем дальше идёт Браун, тем сильнее сгущается лес. Деревья будто стремятся скрыть её в своей тени, некоторые ветки задевают омежью макушку, а нарциссы лезут прямо под ноги, вырастая на тропе за доли секунды. Вскоре становится совсем темно. Эмилия не разбирает дороги, но продолжает идти прямо. Редкие жёлтые точки – светлячки – мелькают рядом с деревьями, позволяя окончательно не заблудиться омеге. Земля и притоптанная трава под ногами сменяются чем-то иным. Чем-то горячим, вязким, но в тоже время мокрым. Чем-то, что Эми не готова осознать. Но запах железа, витающий вокруг, не даёт усомниться. Она стоит в крови. Браун останавливается, словно каменеет. Дальше идти омега не может. Но и идти дальше некуда. Впереди — лишь кровь, и сзади, Эмилия уверена, теперь тоже. И пока омега стоит, дрожа от страха, темнота вокруг немного рассеивается, сменяясь сизым туманом. Он густой, обволакивающий всё вокруг, но омега всё равно видит то, от чего сердце её пронзает вспышка боли. Посреди океана крови, расстилающегося на много миль вперед, маленькая хрупкая фигурка в черном. Фигурка с дрожащими от подступающих слёз губками. С закрытыми капюшоном глазам, которые наверняка уже давно покраснели от сдерживающихся рыданий. — Мамочка, ты же обещала, — голос не обвиняющий, а разочарованный. Эмилия срывается с места, и тут же вязнет в той крови, что сейчас затопила всё видимое пространство. Над ребенком, над её ребенком, нависает черная тень. Черная тень с белоснежным оскалом клыков, и этими глазами, в которых собраны все грехи мироздания. Тень эта будто смеётся над Эмилией, над её попытками хоть ползти, хоть плыть. Оттягивает момент, почти нежно проводит своей когтистой лапой по голове ребёнка, а взор обращает на омегу, будто вызов бросает. «Останови меня, если сможешь. Но мы оба знаем, что нет». Эмилия с места сдвинуться не может руку тянет к малышу в черном, хочет к своей груди прижать, даже ценой жизни от тени спасти. Но она бесконечно далеко. Эмилии и за вечность не добраться, ей кровь, сейчас будто цепями сковывающая омегу, не даст. Ей тень не позволит, она муками Браун наслаждается, и терять удовольствие не станет. Она сильнее омеги, в сто крат сильнее. И силой этой упивается. Эмилия плачет, только толку от слёз нет. Они кровь не смоют, они омегу не освободят, сил ей не подарят. Они глаза не откроют, имя Тени увидеть не дадут. Браун хочет верить, что не знает, кто там. Только вот в самый важный момент, в тот момент, когда Тень толкает ребенка в океан крови, оставляя своих когтистых лапах лишь его крохотное сердечко, Эмилия чётко себя на месте Тени видит. Весь мир будто на неё обрушивается. Браун на свои руки смотрит, и верить в увиденное не хочет. В её ладонях уже небьющееся сердце, у ног уже не океан, а лужа крови, с мертвым тельцем в чёрной одежде. В её карих глазах все грехи мироздания, а на душе клеймо, которое ничем не смыть, не снять, не содрать.

***

Эмилия подскакивает с места, больно ударяясь головой об потолок машины, и приземляется на мягкое сидение, задыхаясь от страха, что испытала во сне. Омега еще до конца не понимает, что происходит и где она сейчас находится, мысли в голове путаются, а кровавые образы все ещё стоят перед глазами, заставляя неприятно сжиматься сердце. На руках Браун чувствует призрачную кровь, от которой не отмыться ничем. Она, оглушенная бешеным стуком сердца, даже не слышит, как чертыхается водитель. Проходит около минуты, прежде чем мысли Браун проясняются. Она смотрит в окно автомобиля, но вместо оживленного Сеула, видит лишь чернеющий лес, проносящийся перед глазами так быстро, что деревья превращаются в сплошную линию. И ни огонька света на много миль вперед, машин нет ни спереди, ни сзади, лишь огни большого города, оставшегося позади. — Где мы? Что вы делаете, выпустите меня! — Эмилия начинает паниковать, стучать по сидению перед ней, в котором водитель сильнее жмет на газ. Она пытается открыть двери, но всё бесполезно. — Я думал, ты вырубишься на дольше. Но ничего страшного, за четыре часа мы успели выехать из города достаточно далеко, — голос у альфы леденяще-спокойный, с ноткой гордости от того, что мужчина так хорошо справился со своей миссией. Задачей, поставленной ему кем-то иным. Тем, кому он готов отдать жизнь, и не только свою. — Зачем вы это делаете, куда меня везете? — омежий же голос начинает дрожать от подступающей истерики. Она, трясущимися руками ищет в кармане телефон, а найдя его пытается позвонить Юнги или Изабелле. Руки не слушаются, не получается даже разблокировать смартфон. Он вдруг исчезает из рук. Это альфа за рулем, вырывает телефон у брюнетки, не позволяя той портить план. — Куда везу, оттуда уже не вернешься, — эта твердость в голосе альфы, заставляет Эмилию покрыться мурашками. Слышит, что альфа не врет, что настроен более, чем серьезно. — Даже если дозвонишься, уже слишком поздно будет. Эми не видит, но чувствует, как мужчина вжимает педаль газа до упора. Стрелка на спидометре стремительно наклоняется до максимума, за окном все сливается в одну сплошную темную массу. Эмилия бы сейчас с радостью из машины выпрыгнула, даже сломав себе все кости, лишь бы подальше от этого психа. Но не может. И это не потому, что двери заперты. Просто Браун больше не одна, и заботится Эми не только о себе. Она о малыше, о маленькой жизни, что зародилась внутри, волнуется. Эмилия максимально вжимается в сидение, судорожно находит ремень безопасности, едва успевает его застегнуть. Омега, зажмурив глаза, слышит, как шины скрипят по асфальту. У Браун голова идет кругом, и в ушах лишь звук многочисленных ударов стоит. А затем лишь небытие, пустота, и Морфей, уносящий омегу в свое царство.

***

Blueneck — Pneumothorax — Эми! Я дома! — громко кричит Изабелла, снимая с себя пальто и шарфик, и ботинки, сразу обувая тапочки. — Я заскочила в магазин и купила столько вкусняшек! — на губах играла тёплая улыбка, щеки и нос покраснели из-за холода. На улице стоит колючий мороз. Из-за туч не видно ни облаков, ни солнца. Намечается сильный ливень. — Эмилия! Ты где?! Омега проходит на кухню, по пути заглядывая в пустую гостиную, и наполняет чайник водой, ставя на плиту. Горячий чай (самый любимый, привезённый из Англии) в такую погоду — то, что доктор прописал. Изабелла бегло оглядывает первый этаж и, не найдя подругу, решает подняться в их с Юнги комнату. Наверное, Эмилия спит или просто лежит, бездумно смотря в потолок. Или читает очередной детектив с элементами триллера (ну это святое). Изабелла тепло улыбается, думая, что ее подруга совсем скоро превратится в маленького ленивца из-за ее племянника. Или племянницы! Или сразу двоих! — А может и троих! — вслух произносит омега, звонко смеясь, и медленно поднимается на второй этаж. В голове столько мыслей. Самых тёплых. Картинка их скорейшего будущего. Улыбка вечно хмурого Юнги. Он будет прекрасным отцом, и Изабелла уверена, что он будет самым счастливым человеком на свете, когда Эми ему скажет счастливую весть. Он будет тем, кто сможет осчастливить ее лучшую подругу. А ещё, им скорее нужно обустроить детскую. Купить пелёночки, слюнявчики, соски и бутылки! Игрушки! Чонгук тоже очень обрадуется, ведь на свет идёт его любимый племянник. Или племянница! Изабелла уже видит, как он играется с маленьким малышом. Покупает ему все на свете. Этот малыш несёт свет в их тёмную жизнь. — Поскорее бы ты появился, малыш. Как только она подходит к двери спальни, ее тело резко прошибает холодом. Улыбка сползает с лица. Голова пустеет. Сердце вдруг начинает ныть. Из-за тишины. Несвойственной для этого дома мертвенной тишины. Весь воздух в момент исчезает из легких. Словно время для этого места вмиг остановилось. Словно тучи сгустились только над ними. Изабелла спешит зайти в комнату и замирает. На глазах наворачиваются слёзы. Эмилии здесь нет... Нет, нет, нет. Этого не может быть. Эмилия не могла так с ними поступить. — Эмилия! — вой, наполненный отчаянием до краев. Изабелла вылетает из комнаты и бежит в свою комнату. Истерика окутывает ее с головой. Она кричит, громко зовет подругу, умоляет небеса сжалиться. В ответ звенящая тишина. Она сводит Изабеллу с ума. В их с Чонгуком спальне пусто. Ровно настолько, насколько пустеет в глазах Джонс. Огонек погас, кажется, не собираясь вновь зажигаться. Гостевые комнаты, ванные комнаты, вторая гостиная, балконы — никого. Первый этаж повторно, двор, терраса, снова второй этаж — ни единой живой души. — Эмилия! — Изабелла плачет навзрыд, падая на колени. Молния сверкает в окне, где-то вдалеке слышатся раскаты грома. Все тело дрожит, истерика змеей подкрадывается к самому горлу и душит. Спускается ниже, опутывает каждый орган, останавливаясь на сердце — Изабелла леденеет. Страх — во истину оружие массового поражения. Пока человек умеет чувствовать страх — он уязвим. Открыт для ударов. Добровольно. Страх управляет людьми, потому что они боятся не замкнутых пространств и высоты, как утверждают, а самих себя. Животный ужас внутри своей груди. Они боятся самого факта «страха». Эта программа заложена в них самым опытным программистом. Этот код действует всегда и безотлагательно. Итог один — самоуничтожение. Человек пожирает сам себя изнутри. А оставшиеся части гниют, распространяя зловоние. Человек боящийся — в шаге от пропасти. Изабелла отводит от неё взгляд... Не сегодня. Эмилии нужна ее помощь. Ей и совсем ещё крошечному малышу. Эмилию нужно найти и оградить от всего мира. Ее и ее маленькое, нуждающееся в любви чудо. Оттянуть от края бездонной пропасти. Она сама не справится. Потому что боится. Изабелла сбегает на первый этаж, выуживает из сумки телефон и дрожащими руками набирает номер Юнги. — Юнги! Эмилия пропала!