Лестница в небо

      Моя история начинается в последних числах марта. Если память не изменяет, то это было двадцать седьмое число. Помню только то, что было очень холодно. В это время на Восточном побережье никогда не приходилось ждать жары, но сегодня было слишком прохладно. С океана дул ветер, пронизывающий до костей, кажется, температура упала ниже сорока градусов*. Но кое-что абсолютно не вписывалось в пейзаж этого мартовского дня — на небе не было ни единого облачка, светило яркое солнце. Тогда мне даже показалось, что все это немного неестественно, как будто такой погоды вообще не может быть, хотя, если задуматься, в ней не было ничего необычного.       Впрочем, в тот день мне многие вещи казались какими-то не такими, какими им полагалось быть. Даже со мной было что-то не так. Правда, в отличие от погоды, я мог назвать причину своего «не такого» состояния. Я ужасно нервничал, даже не так — я был в ужасе.       Знаете, бывает такое состояние, обычно перед какими-нибудь важными событиями вроде экзаменов или женитьбы, когда ты настолько сильно волнуешься, что порой даже забываешь, как дышать, голова немного кружится и еще потеют ладони. У меня было именно такое состояние. Моментами мне даже казалось, что все это — всего лишь сон и я скоро проснусь в своей кровати, ничего этого не будет. Но нет, все происходило на самом деле.       Исходя из моего рассказа можно решить, что все начинается с того, что в холодный, но солнечный мартовский день меня запер в подвале маньяк-психопат, что и стало причиной всех моих переживаний. Это не так, даже если мне и была суждена встреча с маньяком-психопатом, то назначена она была явно не на сегодня.       В этот день, двадцать седьмого марта две тысячи семнадцатого года осуществилась мечта всей моей жизни, я достиг поставленной цели. Знаю, звучит пафосно, но это действительно было так. Всю свою жизнь я шел к этому дню. Каждое утро я просыпался с мыслью о том, что когда-нибудь этот день обязательно настанет. И вот он!       Что я могу сказать? Я представлял его несколько иначе. Думал, что это будет что-то грандиозное и фееричное. Шестилетняя версия меня нафантазировала еще кучу всего насчет этого дня, но так или иначе в списке тех фантазий не было пункта «безуспешно пытаться вытереть влажные руки о ткань брюк несколько минут подряд».       Так странно было понимать, что это тот самый день. С одной стороны, было грустно из-за того, что все происходило не так, как я себе представлял, но виной этому был скорее не сам день, а мои завышенные ожидания. И все же я был рад, правильнее было бы сказать, что я был удовлетворен. Как ни крути, у меня получилось. Я даже почувствовал гордость за самого себя.       Правда, все положительные аспекты сегодняшнего дня, точнее пока еще только утра, на этом заканчивались.       Я не зря вспомнил про то, что день еще только начался. Может, дальше все пойдет так, как я себе представлял. Все будет хорошо.       Тогда я еще не знал, что слово «хорошо» меньше всего стыкуется со всеми событиями, произошедшими со мной в ближайшее время.       Что это был за день? Почему он был так важен для меня?       Это был первый день на новой работе. Работе моей мечты.       Пожалуй, стоит сказать пару слов о том, с чего все началось. Это произошло почти двадцать лет назад, вообще восемнадцать, но это не столь важно. Мне было пять лет и тогда я первый раз в своей жизни полетел на самолете. Это было осенью, в конце октября. Тогда в Нью-Йорке несколько недель подряд шли дожди, а солнце будто вообще забыло о существовании этого города. Тогда мои родители Анна и Джон решили, что было бы неплохо слетать отдохнуть в Калифорнию. Из всей поездки я мало, что запомнил, разве что карусель на пляже, но полет — он остался в моей памяти навсегда.       Помню, когда самолет поднялся над облаками и я увидел солнце, это было незабываемо. Оно было таким ярким и близким, казалось, что до него можно было дотронуться руками.       В Лос-Анджелес мы прилетели уже за полночь. Последний час полета из иллюминатора открывался вид на звезды и полную луну. Это впечатляло. Почти весь полет я сидел, уставившись в окно, родители даже спросили у меня, все ли в порядке.       Тогда во мне и зародилась мечта стать пилотом гражданской авиации.       Для меня эта профессия была чем-то невероятно захватывающим и романтичным. Меня привлекал даже не сам процесс управления самолетом, меня привлекало небо. Оно никогда не бывало одинаковым, но каждый раз было необыкновенно красивым. Пушистые белоснежные облака, лиловые закаты и тысячи звезд. В небе не было места проблемам, там всегда светило солнце. Романтика.       С тех пор я каждый раз, поднимая голову вверх и глядя в небо представлял, как буду сидеть за штурвалом самолета и видеть все это с высоты тридцати тысяч футов**. Еще тогда, в детстве я понял, что это мое предназначение.       Родители весьма скептически отнеслись к моему увлечению авиацией. Мама и вовсе считала, что это всего лишь детские мечты и, что все скоро пройдет. Она ставила это наравне со своим детским желанием стать актрисой и папиным полететь в космос. Я тогда искренне не понимал, почему вместо этого мама всю жизнь проработала официанткой, а папа был инженером, ведь эти профессии куда менее интересное занятие, чем съемки в кино и полеты в космос. Мне говорили, что я пойму это когда вырасту.       Правда, я ничего так и не понял. Шли годы, но моя любовь к небу и авиации не уменьшалась, наоборот, она становилась все сильнее.       Когда у меня были какие-то проблемы или же просто плохое настроение, я садился на метро и ехал в Куинс. Выходил на станции возле аэропорта Кеннеди и смотрел, как взлетают и заходят на посадку самолеты.       Когда мне было восемнадцать, и я окончил школу, мама утверждала, что я должен был пойти учиться на инженера, она считала, что эта профессия идеально мне подходит. Анна говорила, что глупо жить детскими мечтами, пора реально смотреть на вещи.       Я действительно реально посмотрел на эту ситуацию и понял, что если не пойду учиться на пилота, то никогда себе этого не прощу. К тому времени я уже понимал, что эта профессия далеко не одна сплошная романтика, это, в первую очередь — огромная ответственность. Я понимал, что мне придется нести ответственность за несколько сотен человеческих жизней на борту, понимал, что, если что-то пойдет не так, мне придется сделать все возможное, чтобы никто не пострадал. Я все это прекрасно понимал, но меня это не останавливало. Несмотря ни на что, в профессии летчика было много романтики, которой мне так хотелось.       Я ослушался мать и уехал в Майами учиться. Прошло пять лет и теперь я здесь.       Мои детские мечты привели меня в кабину Боинга 737, принадлежащего самой крупной авиакомпании в США — Американ Эйрлайнс. Сегодня, двадцать седьмого марта две тысячи семнадцатого года, должен был состояться мой первый полет в роли пилота гражданской авиации. Мне удалось осуществить мечту всей своей жизни.       Логично было бы спросить, а что тогда не так?       Честно скажу, я не могу ответить на этот вопрос, по крайней мере, ответить внятно. Наверное, лишь теперь я понял, что еще не до конца готов к этому. Нет, я знал, как работают двигатели и как устроена гидравлическая система, с этим у меня проблем не было. Наверное, я не был готов к тому, что все произошло так быстро.       Кажется, еще совсем недавно я был ребенком, а теперь мне уже двадцать три. Время идет так быстро. День, когда я устроюсь в какую-нибудь авиакомпанию, казался мне таким далеким, даже вчера мне казалось, что все это наступит еще очень нескоро. Однако сегодня я уже сижу в кресле второго пилота.       А еще я боялся, нет смысла скрывать это. Наверное, моя излишняя эмоциональность была самой отвратительной чертой характера. Порой я удивлялся, как меня вообще допустили к полетам, ведь там вроде есть пункт насчет стрессоустойчивости. У меня с этим, наверное, были проблемы, но тем не менее и психолог, и психиатр согласились, что со мной все в порядке.       Какой-то конкретной причины у моего страха не было. Это было что-то среднее между «я боюсь не понравиться капитану» и «мы все умрем, потому что я обязательно сделаю что-нибудь не так».       Что касается моей боязни не понравиться капитану, то она тоже имела место быть. Точнее, я очень сильно боялся ему не понравиться. Фактически, от него зависела вся моя дальнейшая судьба. Первый месяц моей работы в Американ Эйрлайнс был испытательным сроком. И если капитан сочтет меня некомпетентным, то мне придется помахать рукой карьере в крупной авиакомпании и пойти орошать поля на кукурузнике.       И мне показалось, что я ему уже не понравился.       Джеймс Терренс — так звали моего капитана. Он меньше всего походил на человека, которого я представлял на его месте. Мне казалось, что мне придется проходить стажировку у какого-нибудь мужчины в возрасте. Ему должно было быть по-любому больше пятидесяти. Обязательным атрибутом являлись поседевшие волосы, хриплый голос и добрые, почему-то именно голубые глаза.       У Джеймса ровным счетом не было ничего общего с этим образом. Терренс был старше меня максимум лет на десять. Если бы я встретил его на улице, то никогда бы не подумал, что он пилот гражданской авиации. Джеймс был красивым, даже очень, по крайней мере, мне так показалось. Странно, правда, что я подумал об этом.       Он был довольно высокого роста, пускай и не сильно выше меня. Темные волосы, зачесанные назад, едва заметная щетина, нос с горбинкой. Но больше всего меня поразили его глаза, темно-карие, властный и даже немного грозный взгляд.       Мне показалось, что его можно описать двумя словами — строгий босс. Внешность, взгляд и то, как он разговаривает. Спокойный тон, без намека на какие-либо эмоции. Он не сказал ни одного лишнего слова. В его речи не было слов вроде «ну», «в общем» и им подобных, а еще он не сказал ни одной из тех принятых фраз типа «доброе утро» или «отличная погода». Люди обычно говорят их, чтобы расположить к себе собеседника и казаться ему более приветливыми, ну или чтобы начать беседу, но не Терренс, он говорил только по делу.       Тогда у меня сложился образ властного, самоуверенного и несколько жесткого человека. Правда, как позже оказалось, между этим образом и реальным Джеймсом было мало чего общего.       Теперь я сидел в кабине и ждал его появления. По правде говоря, он тоже должен был быть здесь, но он пошел осматривать самолет снаружи. Вообще, эта работа второго пилота, то есть моя, и я ее выполнил, но видимо Джеймс решил, что следует все перепроверить. Он не доверял мне, хотя, надеюсь, что это нормально. Я первый день на этой работе и опыта у меня маловато. Я, на месте капитана, тоже бы не доверял себе, пока не убедился, что я хоть немного разбираюсь в самолетах.       Глядя на меня, сложно было сказать, что я взрослый ответственный человек. Да, мне было двадцать три, но по каким-то неведомым причинам я выглядел моложе, пускай и не сильно. Спасибо надо было сказать моей внешности. Слишком светлые, почти белые волосы, многие думали, что я их крашу, это было не так. Челка, я зачесывал ее назад, но она постоянно спадала на лоб и мне приходилось ее убирать. Этот незамысловатый жест вошел у меня в привычку еще со времен старшей школы. Кажется, я специально ее не отрезал, чтобы так делать.       А еще, у меня постоянно был печальный взгляд, не знаю, что послужило тому причиной, но почти все, с кем мне довелось пообщаться, отмечали эту особенность.       Короче, да, светлые волосы, серые глаза. Мне всегда казалось, что я выгляжу жалко. Впрочем, так оно и было.       Неудивительно, что Джеймс не испытывал ко мне доверия, как к профессионалу. Кто бы что ни говорил, люди судят по внешности. Мне было жизненно необходимо доказать ему, что я все же что-то из себя представляю. Или, хотя бы, просто показать себя достойно.       Дверь кабины открылась с характерным звуком. Я сделал вид, что сосредоточенно рассматриваю приборную панель.       — Все в порядке, — сказал Джеймс, садясь в кресло слева.       Я на это ничего не ответил, хотя мог бы возмутиться тому, что я и сам видел, что все в порядке. Но я бы никогда такого не сказал.       — Мистер Митчелл, — обратился ко мне Джеймс. — Вы готовы к полету?       — Да, — кивнул я.       Как раз в этот момент челка упала на лоб и мне пришлось откинуть ее назад. Терренс все это время пристально наблюдал за мной, стоило мне поднять на него взгляд, он тут же отвернул голову. Это показалось мне странным.       — Мистер Митчелл, первое время вы будете отвечать за связь с диспетчером и показания приборов, а потом может и за управление самолетом, — сказал Джеймс.       Он делал вид, что изучает чек-лист***, но я чувствовал, что он смотрит на меня, пускай и не удосужился проверить это. Мне не хотелось случайно встретиться с ним взглядом.       Мне казалось, что его неприязнь ко мне росла с каждой минутой, пускай я не давал для этого повода, а он никак не показывал, что я ему неприятен. Я пытался списать все это на мое больное воображение, получалось плохо. Чувство того, что Терренс имеет что-то против меня преследовало еще где-то до середины полета.       На самом деле, я понравился Джеймсу с самых первых минут нашего знакомства, только я об этом еще на знал, а он это не показывал.       Потом ситуация улучшилась. До вылета оставалось двадцать минут, и я понял, что нужно забыть обо все этой ерунде, не нервничать и не пытаться угадать, что думает обо мне Джеймс. Нужно было просто сосредоточиться на работе, так я и поступил.       Когда мне было пять лет, я впервые полетел на самолете из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. Мой первый полет в роли пилота пройдет по тому же маршруту, символично не так ли?       Сегодня, так же, как и тогда мы должны были вылететь из аэропорта Кеннеди в Нью-Йорке и через шесть часов пятнадцать минут приземлиться в Международном аэропорту Лос-Анджелеса.       До вылета оставалось чуть меньше десяти минут, все предполетные проверки были выполнены, диспетчер дал разрешение на движение по рулежной дорожке, мы медленно двигались по направлению в полосе. Всеми силами я старался успокоиться и не нервничать, но сердце бешено колотилось в груди, и я с этим ничего не мог поделать.       Только теперь было не столько страшно, сколько волнительно. Знаете, это приятное волнение, предвкушение чего-то приятного, это было оно.       На полосу, с которой мы должны были взлетать, только что приземлился немецкий Боинг. Говорят, что вечно можно смотреть на воду и огонь, я был готов вечно смотреть на взлеты и посадки самолетов, это завораживало.       И вот он, тот самый момент — взлет. Получив разрешение от диспетчера, мы выехали на взлетную полосу. Джеймс увеличил тягу двигателей до максимума, и мы начали разгон.       Я вцепился пальцами в подлокотники, так сильно, что костяшки побелели. Старался дышать ровно, но получалось плохо, все это было слишком волнительно. Джеймс бросил на меня непонимающий взгляд, но я не придал этому значения.       Полоса подходила к концу, еще пару секунд и шасси оторвались от земли. И пускай взлет самолета — это чистая физика, было в этом что-то волшебное.

***

      Спустя какое-то время мы набрали нужную высоту. Джеймс включил автопилот и, глубоко вздохнув откинулся на спинку кресла. Теперь на ближайшие пять с небольших часов мне предстояло провести с ним в кабине. Кажется, уже можно было снова начинать волноваться.       Первые десять минут мы просто молчали, тишину нарушали лишь редкие переговоры с диспетчером, но потом, Джеймс все же предпринял попытку завязать диалог, за что я был ему безмерно благодарен, потому что молчание давило и угнетало.       — Мистер Митчелл, — начал он.       Кажется, Джеймс не знал, что говорить, поэтому я взял инициативу в свои руки и попытался хоть как-то разрядить обстановку.       — Можно просто Эван, — сказал я, постаравшись улыбнуться, но вышло как-то кривовато.       — Что не любишь свою фамилию или уважительное обращение? — усмехнулся Джеймс.       Одна эта фраза и его очевидно поддельная улыбка заставили образ «строгого босса», сложившегося у меня в голове пошатнуться. Это прозвучало совсем не официально и «не по делу». Всего одна фраза дала мне надежду на то, что мои первоначальные представления о Терренсе не оправданы. Впрочем, я не должен был удивляться, мы ведь знакомы где-то два часа, и я никак не мог знать, какой Терренс человек на самом деле.       — Не то, чтобы, просто, когда ко мне обращаются по имени, как-то спокойнее, — ответил я.       — Да, я тебя понимаю. Когда к тебе вдруг начинают обращаться по фамилии ты чувствуешь себя старым, не так ли?       — Есть немного, — пожал плечами я.       Между нами, снова повисло неловкое молчание, но теперь я чувствовал себя намного спокойнее. Мое мнение о Джеймсе с этого момента начало меняться. Хотя тогда, я себе даже не мог представить то, что буду думать о нем, спустя всего пару недель. Тогда еще было все относительно нормально.       Молчание длилось недолго. В кабину вошла стюардесса. Она была единственным членом экипажа, кроме Джеймса, которого я запомнил. Старший бортпроводник — Жанет Эшелстоун. Ей было где-то за тридцать и один из ее родителей по любому был мексиканцем, это все, что я о ней знал. Как позже выяснилось, она была в разводе и встречалась с каким-то миллионером, живущим на Гавайях.       Она широко и слишком неестественно улыбнулась. Ее улыбка была слишком натянутой и неестественной. Жанет, когда улыбалась, больше походила не персонажа из фильмов ужасов, нежели на милого и приветливого человека, по крайней мере мне так показалось. На самом деле, она умела улыбаться по-человечески, но на работе она лишалась этой способности. Наверное, если бы мне приходилось постоянно улыбаться пассажирам, требующим от меня непонятно чего и всегда вести себя приветливо и сдержанно, я бы тоже разучился нормально улыбаться.       — Как проходит полет? — спросила она.       — Все нормально, — ответил Джеймс, тем самым тоном, благодаря которому у меня сложился образ «строгого босса».       Жанет зачем-то присела на откидное сидение. Тогда я еще обратил внимание на то, что она постоянно поправляла форменный платок на шее. Мне показалось, что она нервничает.       — Мистер Митчелл, — обратилась ко мне она.       — Да?       — Ничего, — замялась она. — Я пришла сказать, что это один из моих последних полетов, я увольняюсь, — улыбнулась она.       — Что выходишь замуж за своего Фрэнка? — спросил Джеймс, иронично усмехнувшись.       — Нет, за Филиппа. То есть, его зовут Филипп, а не Фрэнк.       — Мм, ясно, — протянул Джеймс.       — Что, даже не поздравишь меня? — возмутилась стюардесса.       — Чему я должен радоваться? Ты уйдешь, старшим бортпроводником назначат Сэма потому, что он здесь дольше всех остальных работает, а Сэм полный кретин. Не вижу поводов для радости.       Жанет закатила глаза, кажется понимая, что ничего не добьется от Джеймса. Я отметил то, что он не боялся высказывать свое мнение, наверное, это было похвально. Пускай я и не знал, кто из двух бортпроводников мужского пола Сэм, и почему он полный кретин, но все равно это было похвально. Хотя, говорить, что твой коллега кретин, наверное, не очень хорошо.       Жанет молча удалилась, бросив нам очередную фальшивую улыбку на последки.       — Неужели она думает, что ее личная жизнь кому-то интересна? — спросил Джеймс.       Это скорее был риторический вопрос, и я промолчал.       Следующий раз мне пришлось заговорить с Джеймсом, когда я заметил, что он смотрит на меня, пытаясь делать это так, чтобы я не заметил. Честно, меня пугали его пристальные взгляды, которые я замечал уже несколько раз за день. Что он от меня вообще хочет?       Я хотел подать вид, что я это увидел, но пользоваться стандартными приемами вроде кашля или прочистки горла не хотелось. Проанализировав то, что в принципе он не имеет ничего против меня и я спокойно могу спросить у него что-нибудь.       — Мистер Терренс, вы из Нью-Йорка?       Глупый, очень глупый вопрос. Зачем я вообще это сказал? Откуда еще он может быть, если не из Нью-Йорка. Глупо. Благо, Джеймс счел этот вопрос абсолютно нормальным.       — Неужели по мне не видно? Да из Нью-Йорка, правда родился я в Нью-Джерси, если тебе это интересно, — ответил Джеймс. — Ты ведь тоже из Нью-Йорка.       — Да.       — Это не вопрос, — усмехнулся Терренс.       — По мне видно, что я оттуда.       — Да, — пожал плечами он. — Кстати, раз уж на то пошло, то можно просто Джеймс, я ведь еще недостаточно старый.       — Хорошо, мистер… Джеймс, — сказал я. Произнести его имя было достаточно сложно, учитывая, что мы знакомы всего пару часов и он мой капитан, но я это сделал.       Но, что не могло не радовать у Джеймса была по отношению ко мне какая-то симпатия, по крайней мере мне так показалось. Впрочем, так и было.       Этот момент надолго, если не навсегда отложился в моей памяти. Он, быть может, стал одной из предпосылок к тому, что произошло со мной и с Джеймсом дальше.       Это длилось меньше секунды. Мы встретились взглядом. В его карих глазах было что-то теплое и притягательное.       Потом он резко отвернул голову и облизал пересохшие губы. Тогда я не придал этому значения.       — Эван, хотел спросить. Сколько тебе лет?       — Двадцать три, — ответил я.       Я понимал к чему он клонит. Как я в столь юном возрасте попал на работу в самую крупную авиакомпанию Америки. А если учесть, что я не выглядел даже на двадцать три, то в его вопросе нет ничего удивительного. К тому же, я не женщина, чтобы обижаться на подобное.       — Видно тебе крупно повезло устроиться в Американ Эйрлайнс.       Что я и говорил, его это заинтересовало.       — Да. Мне на самом деле повезло. Просто им срочно нужен был второй пилот с лицензией на 737-й Боинг, не будь у них этой необходимости, меня бы не взяли.       Я подумал о том, что ему тоже повезло. Все же он был капитаном и ему явно не было сорока. Ему даже дали стажера, хотя, я бы это не считал удачей. Да уж, странно звучит, учитывая, что я тот самый стажер.       Где-то на середине полета в кабине появился Сэм. Стюарт-афроамериканец, которого, по каким-то до сих пор неизвестным мне причинам Джеймс считал кретином. Он спросил не хотим ли мы чего-нибудь. Терренс попросил принести ему черный кофе с сахаром, но без молока. Я сказал, что мне ничего не нужно.

***

      Мое настроение заметно улучшилось. Первый полет был хорошим. По крайней мере я хорошо справился со своими задачами и, кажется, произвел на командира достойное впечатление.       Сам Джеймс произвел на меня двоякое впечатление. С одной стороны он мне понравился, но с другой, я его побаивался. С ним было что-то не так, я даже не мог сказать, что конкретно. Но я заметил в нем по крайней мере одну странность.       Когда я только познакомился с Терренсом, я подумал, что он представляет из себя что-то вроде «строгого босса», но потом этот образ развеялся. Только вот к концу полета я убедился, что он и был тем самым «строгим боссом» со всеми членами экипажа, кроме меня. Жанет, Сэм, и та стюардесса азиатской наружности, с ними Джеймс вел себя совсем не так, как со мной. Он либо пытался как-то их задеть, либо говорил только по делу, только так и не иначе. Но со мной он вел себя не так, пытался завязать диалог, даже разрешил обращаться к нему не по фамилии. Будто это были два разных человека.       Это вызывало подозрение. То ли я вызывал у него симпатию, то ли ему от меня что-то было нужно. Первый вариант казался мне слишком бредовым, да и второй не был лучше. Поэтому я решил просто не строить догадок по этому поводу и выкинуть Джеймса из головы до следующего полета.       Что касается ответа на вопрос: «Получил ли ты то, чего так хотел от этой профессии?» — да, я мог на него ответить. Получил. В какой-то момент я понял, что небо — это часть меня и оно будет со мной, теперь уже навсегда, чтобы не случилось.       Через шесть часов пятнадцать минут мы приземлились в Международном аэропорту Лос-Анджелеса. Все было хорошо.       Потом мы поехали в отель. Сэм и стюардесса азиатской наружности, имя которой я пока все еще не мог запомнить, продолжили мне сходить на ужин. Я согласился.       Азиатка рассказывала о том, что она совсем недавно переехала из Кореи в Америку. Ее рассказ сводился к тому, что ей здесь нравиться, но она скучает по дому. О Сэме мне толком ничего не удалось узнать, да я и не сильно того хотел. Я рассказал им о том, почему решил стать пилотом. Кажется, корейской стюардессе понравилась моя история.       После ужина мы вернулись в отель.       Это произошло где-то в районе десяти. Именно с этого момента начало происходить все то дерьмо.       Мне позвонили из больницы и сказали что-то вроде «Здравствуйте, вы ведь Эван Митчелл? Да? Мы вынуждены вам сообщить, Анна Митчелл…ваша родственница (они сказали именно родственница) сегодня умерла. У нее случился инфаркт. Нам жаль, примите наши соболезнования. Когда вы сможете приехать? Завтра во второй половине дня? Отлично, мы вас ждем. Еще раз примите наши соболезнования. До свидания».       Что это было? Я постараюсь объяснить.       Анна Митчелл была моей матерью. То есть как, это было не совсем правдой, точнее вообще неправдой. Она не была моей биологической матерью, моя настоящая мать была любовницей отца, но она умерла при родах, и я не видел ее ни разу в жизни. Меня воспитала женщина по имени Анна. Она никогда не уделяла мне должного внимания, не занималась моим воспитанием. О том, что я не ее родной сын, я узнал в шесть лет. Она в открытую сказала, что не любит меня, потому что я не ее ребенок. Помню я тогда плакал всю ночь, это произвело на меня сильное впечатление. С тех пор я ни разу не назвал ее «мамой».       Анна постоянно была грустной и задумчивой, создавалось впечатление, что она о чем-то сожалеет. В детстве она мне казалась унылой и занудной. Еще она закатывала истерики без повода, хотя я допускал то, что мне просто не были известны ее поводы. После смерти Джона, моего отца и по совместительству ее мужа она попыталась покончить с собой. Анна прыгнула на рельсы в метро, но работники станции успели вытащить ее до приезда следующего поезда. После этого она попала в психиатрическую клинику.       И вот сегодня, двадцать седьмого марта, в день, когда осуществилась моя мечта, она умерла.       Я положил трубку и присел на край кровати. Это было неожиданно, не более. Я никогда не любил ее, даже не считал близким мне человеком, то, как она поступила со мной в детстве, я не мог простить ей этого. Поэтому мне не было ни больно, ни даже грустно. Но это было потрясением. Сначала, я даже не поверил.       Потом я просто пошел спать, завтра нужно было рано вставать. Уснуть долго не получалось. Я был рад тому, как сегодня все прошло, но смерть Анны не выходила из моей головы. Какой бы плохой матерью она не была, она была рядом.       В какой-то момент я осознал, что теперь я остался совсем один. У меня никого не было, ни родственников, ни даже друзей, никого. От понимания этого факта я не испытывал ни отчаяния, ни грусти, вообще ничего. Но в будущем это по-крупному повлияет на мою судьбу.       Я уснул с мыслью о том, что все будет хорошо, тогда я искренне верил в это.       Это была наглая ложь.