Лестница в небо

      Я открыл входную дверь. Так и стоял бы на пороге, если бы Джеймс не вошел в прихожую без приглашения, попутно скидывая с себя куртку.       Я не ожидал, что он придет так быстро, но он, тем не менее, был здесь, за что я ему безмерно благодарен. Мне было плевать на то, что он подумает, просто хотелось с кем-то поговорить, откровенно поговорить и, так уж сложилось, что он был моим единственным вариантом. К тому же он сам дал мне свою визитку и, если бы не она, мой труп бы уже ехал по направлению к моргу. Я не знал, что скажу Джеймсу, это даже вряд ли имело значение, но теперь он был обязан меня выслушать.       — Рад, что ты позвонил, — сказал Джеймс. — Не без причины, так ведь?       — Помнишь ты сказал не наделать глупостей, — усмехнулся я, понимая, насколько близко мое состояние к истерике.       — Что хотел написать заявление об увольнение? — спросил Джеймс, сверля меня взглядом. — Или решил навести справки о всех погибших?       — Нет. Я хотел прыгнуть с балкона, — ответил я.       — Скажи, что это была шутка?       — Нет, и я бы непременно сделал это, если бы не твоя визитка, — равнодушно сказал я.       — Твою мать! — выругался Джеймс. — Идиот!       — Мне нечего терять, — выдохнул я, чувствуя, как ком подступает к горлу.       — Нет, у тебя же есть…       — Ты не можешь знать! У меня нет ничего! Если ты думаешь, что все это из-за…       Я не мог говорить дальше, физически. У меня кружилась голова, кислорода катастрофически не хватало. Я отвернулся от Джеймса и до крови прикусил губу, чтобы хоть как-то привести себя в чувства.       Я понимал, что, если он останется, то я расскажу ему абсолютно все. Это было низко и жалко, но едва ли во мне осталась хоть капля гордости. Мне было плевать, что он обо мне подумает.       Знаете, мне никогда еще не хотелось расплакаться, как сейчас. Было плохо и больно, но я нашел в себе силы выдавить из себя эти слова:       — Останься, пожалуйста. Прошу, только выслушай меня и все.       Это прозвучало, как крик о помощи, полный отчаяния. Впрочем, так и было.       В этот момент по лицу Джеймса можно было прочитать фразу: «Неужели, все настолько плохо?». Черт, да, Джеймс! Все просто ужасно!       — Да.       Помню, дальше мы пошли в гостиную и сели на диван. На журнальном столике стояла бутылка Джека Дэниелса. Джеймс скептически посмотрел на нее, а потом на меня. Я почти не притронулся к виски, но по мне, с первого раза это было определить сложно. Расфокусированный взгляд и дрожащие руки, состояние похожее на алкогольное опьянение.       Джеймс присел на диван и окинул меня взволнованным взглядом. Я сел рядом.       — Ты правда хотел покончить с собой? — осторожно спросил он.       — Да, — вздохнул я.       — Неужели все из-за гибели тех людей? Ты…       — Не виноват, да? — перебил его я. — Дело не только в них…       Вроде, я хотел еще что-то добавить, но промолчал.       Какое-то время Джеймс в упор смотрел на меня, после чего осторожно спросил:       — Тогда в чем дело?       Это был мой последний шанс остановиться и ничего ему не рассказать, я его упустил. В тот вечер Джеймс узнал обо мне больше, чем все люди, с которыми я когда-либо общался вместе взятые. Он был совершенно чужим мне человеком (до сегодняшнего вечера) и, наверное, никто бы не доверил все то, что я рассказал Джеймсу, тому, с кем знаком от силы две недели. Но я не мог больше молчать, поэтому я просто рассказал все.       — Джеймс, тебе вряд ли захочется все это слушать, но ты сам подписался. Ты мог бы послать меня и не приходить. Не подумай, я благодарен тебе за то, что ты рядом. Извини, что тебе придется выслушать все это, — вздохнул я, откинувшись на спинку дивана.       — Все нормально, — заверил он.       — Я тебе уже рассказывал про Анну…мою мать? — с запинкой спросил я. Джеймс неуверенно кивнул. — Наверное, все дело в ней.       Я потянулся к бутылке виски и отпил из горлышка для того, чтобы хоть немного успокоиться, поставил ее обратно и начал свой рассказ.       — Когда я был совсем ребенком, мне казалось, что так и должно быть. Та женщина Анна, она вообще не обращала на меня внимания. Джон, мой отец, его почти никогда не было дома. Мне казалось, что так и должно быть, что это нормально. Я научился читать где-то в четыре года, благодаря Джону, у него тогда был отпуск, и он решил уделить мне немного времени. У меня не было друзей или даже просто знакомых, с которыми я мог бы поиграть, поэтому единственным моим развлечением были книги, я брал их в детской библиотеке. Она находилась совсем недалеко отсюда. Правда, теперь на ее месте китайский ресторан. Так вот, я читал книги и понимал, что в моей жизни что-то не так. В книгах я читал о дружбе, любви, но в реальности, я не знал, что это такое. Как-то раз я подошел к Анне, я сказал, что люблю ее. Помню она лишь усмехнулась и продолжила читать газету       Я глубоко вздохнул.       — И дело, возможно, не в ней или моем детстве. Нет, дело в том, что происходит сейчас. Я не хочу тебе этого говорить, ужасно не хочу, но разве у меня есть выбор? Не думаю! — истерично усмехнулся я, окинув Джеймса взглядом.       Скорей всего все, что я говорил походило на бессмысленный бред, но Джеймс внимательно меня слушал.       В его карих, казавшиеся в сумерках моей квартиры почти черными глазах можно было увидеть сожаление, не поддельное и искренне. Ему было жаль меня. Говорят, что жалость — плохое чувство, я с этим был согласен лишь отчасти, потому что порой, жалость может быть так приятна. И сейчас, как никогда я хотел, чтобы меня жалели.       В какой-то момент мне стало все равно на то, что Терренс (как же больше не хочется называть его по фамилии) всего лишь мой капитан, а я его стажер. В тот злополучный вечер мы были по-настоящему близки друг к другу, по крайней мере я к нему. Между нами, будто стерлись все границы, больше не было правил приличия, этикета, морали или еще чего-нибудь, позже исчезла и черта дозволенного, которую, казалось бы, ни в коем случае нельзя было переступать, даже в сложившейся ситуации.       Мы сидели на диване в гостиной моей маленькой квартирки. Ближе к вечеру, словно издеваясь над нами, выглянуло солнце. Его лучи, постепенно опускающееся за горизонт, пробивались сквозь тонкие занавески на окнах и отбрасывали на наших лицах золотистые блики. Тени от ресниц Джеймса падали ему на щеки, придавая его лицу еще больше некой теплоты, порой так отчетливо читающейся в его взгляде. На стеклянном журнальном столике у дивана стояла бутылка виски. Джеймс не пил вовсе, я сделал всего лишь пару глотков, но она придавала обстановке некую атмосферность. Мы сидели слишком близко друг к другу и смотрели прямо в глаза.       Джеймс терпеливо слушал все, что я говорил, иногда задавая осторожные вопросы. Ему было не плевать, не важно почему. Почему-то мне показалось, что я что-то значу для него, иначе он бы не сидел сейчас здесь на моем диване в компании боли, отчаяния и издевательских лучей заходящего солнца. И я всецело доверял ему, знал, что могу не волноваться.       Мне было плохо, отвратительно. Пальцы все еще чувствовали холод ржавого ограждения балкона, в голове мелькали образы горящего двигателя и пассажиров, которым не удалось спастись. И в то же время мне хотелось смеяться. Я был на грани истерики.       Я сказал, что не хочу говорить, но это была наглая ложь. Уловка для того, чтобы Джеймс попытался заставить меня рассказать ему все. Я бы и так рассказал, но хотелось услышать его просьбу, осторожную и совсем не напористую.       Он сделал то, чего мне так хотелось, сперва взяв со стола бутылку Джека Дэниелса и отпив прямо из горлышка, даже не задумываясь о том, чтобы попросить стакан. Как это не похоже на того человека, с которым я познакомился двадцать седьмого марта в восьмом терминале аэропорта Кеннеди и как же похоже на того, кого я узнал, оставаясь с ним наедине. Словно вместе уживалось две версии Джеймса Терренса, одна из которых существовала только для меня.       — Расскажи, — прошептал он.       Я забрал бутылку из пальцев Джеймса и спустя пару глотков наконец закончил свою злополучную исповедь.       — У меня был только один путь от всех проблем, — сказал я, возводя глаза к потолку:       — Небо.       Виски снова оказался у Джеймса.       — Сначала мечта детства, потом осознанное решение, а в итоге способ убежать от всего. Мне нравилось летать, несмотря на ответственность. Лишь на высоте тридцати тысяч футов можно ощутить истинную свободу. Все остается где-то внизу, под облаками, впереди лишь бескрайнее небо и свет солнца. Или звезды, тысячи звезд, с земли их ни за что не увидеть. Небо — это что-то волшебное, всегда неповторимое и такое прекрасное. Когда ты сидишь за штурвалом, управляешь самолетом, чувство свободы, полета и невероятной красоты, оно…это невозможно описать словами. Ты все это видел и не раз, но вряд ли поймешь меня.       Пока я не знал, что говорить дальше, поэтому просто сделал глоток виски, благо Джеймс решил поддержать диалог.       — Ты прав, я не понимаю, что это такое. Романтики, о которой ты говоришь для меня никогда не существовало. Самолет, это ведь всего лишь груда металла, летящая и не падающая на землю лишь благодаря законам физики. Я не вижу в этом чего-то волшебного. Небо может быть красивым, звезды, закаты, но это всего лишь просто красиво. Хотя, знаешь, я надеюсь, что…       Он замялся, после чего добавил:       — Продолжай.       Солнце скрылось за горизонтом, теперь мы сидели в холодном сумраке. Голова приятно кружилась от выпитого алкоголя, но не более. Мне все еще было чертовски плохо. Правда, думаю это нормально после авиакатастрофы и попытки самоубийства.       Мне казалось, что было слишком тихо, в Нью-Йорке так быть не может.       Я продолжил, глядя в пол, как бы мне ни хотелось встретиться взглядом с Джеймсом. Он снова пил виски.       — То, что я получил в итоге, став пилотом, слишком сильно отличалось от того, что я ожидал. Возможно, мои ожидания были завышенными, но не на столько же! То, что произошло за пару первых полетов неправильно, так не должно было быть. Надеюсь, ты это понимаешь. Слишком много смертей за слишком короткий срок. Согласно статистике, такого и вовсе быть не может, не через пару дней. Мои проблемы, они будто пребывают в арифметической прогрессии. В моей жизни все было плохо, всегда. И сейчас, когда, казалось бы, все должно было наладиться, ничего не изменилось. И. я устал это терпеть, я больше не хочу или не могу, не знаю.       Я не плакал, когда узнал о смерти Анны, не плакал, когда понял, что ничего не изменится, но сейчас я заплакал по-настоящему. Больше не было сил терпеть.       Я сдавленно всхлипнул, даже не пытаясь вытереть слезы, текущие по щекам.       Джеймс осторожно положил руку мне на плечо. Я даже не обратил на это внимания.       — Успокойся, — тихо сказал он.       Успокоиться?!       Я не мог (или не хотел) перестать плакать.       Такое противное и в то же время успокаивающее ощущение, когда горячие слезы текут по щекам, оставляя за собой соленые дорожки. Я отчаянно посмотрел на Джеймса. Он что-то хотел сказать, но промолчал.       Я скинул его ладонь со своего плеча и, резко встав с дивана, подошел к окну. Солнце садилось слишком быстро, в соседних домах уже зажглись окна. В детстве я любил смотреть в окна домов, стоящих напротив и представлять, чем заняты, и что из себя представляют владелицы тех квартир.       Почему-то мне казалось, что люди из дома напротив непременно счастливы, что их жизни намного лучше, чем моя.       В этой квартире, где я провел всю свою жизнь, было ужасно. Помню, в гостиной стоял старый грязный диван, обои отклеились в некоторых местах. Вечером Анна сидела перед телевизором, попутно пытаясь читать Нью-Йорк Таймс или же просто смотрела на страницы пустыми глазами. От нее пахло едой, которую она весь день разносила посетителям кафе. Джона дома не было, скорее всего он был с очередной любовницей.       Все это казалось мне ужасным, отвратительным и я сидел на подоконнике и заглядывал в окна домов, стоящих напротив. Я думал о том, чем сейчас заняты те люди, что они делают, о чем думают. От этого становилось легче.       Теперь, как тогда в детстве, я смотрел в окна домов и мне казалось, что никому сейчас не может быть так плохо, как мне.       По щекам все еще текли слезы.       Спустя какое-то время Джеймс встал с дивана и подошел ко мне.       Он осторожно взял меня за плечи, притянул к себе и осторожно обнял. Я машинально сомкнул руки за его спиной и положил голову на плечо, до того, как сообразил, что происходит.       Он обнял меня, я бы непременно удивился такому повороту событий, но сейчас мне было слишком плохо.       Почему-то от этого захотелось плакать еще больше. Я прикусил губу, чтобы хоть немного успокоиться, но это не помогло. Я плакал, уткнувшись Джеймсу в плечо. В какой-то момент он крепче прижал меня к себе. Его теплые ладони, гладящие по спине и ощущение того, что он рядом, успокаивали. Я все же перестал плакать, но Джеймс не отпустил меня. Мы простояли пару минут молча. Наверное, это было странно и неправильно, но после всего, что произошло, между нами дальше, эти утешительные объятия кажутся чем-то совсем невинным.       Джеймс отстранился от меня и, отойдя на пару метров, повернулся ко мне спиной, будто ему было стыдно за свой поступок или, может, неловко.       У меня не было не сил, не желания что-либо говорить, я все еще стоял возле окна и по-прежнему ощущал теплые ладони Терренса на своей спине.       Прошло где-то пару минут прежде, чем Джеймс отважился нарушить, пускай спокойную и совсем не обременяющую, но тишину. Он сказал:       — Подойди сюда, я должен кое-что сказать.       Я покорно выполнил его приказ.       — Я должен тебе кое-что сказать, — повторил он. — Знаю, сейчас не лучший момент, и это подло, но либо сейчас, либо никогда, — то ли вздохнул, то ли усмехнулся Джеймс. Он взял со стола бутылку виски и, протянув мне, сказал. — Пей.       — Что?       — Просто сделай пару глотков, ладно? Извини, я слишком в себе не уверен.       Я искренне ничего не понял.

***

      Я до сих пор не знаю, жалею ли я о том, что произошло в тот вечер. Нет, наверное, в конце концов, я был счастлив, по-настоящему.       Сразу хочу сказать, это тот самый момент моей истории, когда произошедшее далее лучше не знать. Кому-то, скорее всего большинству, все это покажется чем-то ужасно отвратительным, возможно, так и есть. Но именно тогда все изменилось и моя жизнь, кажется, впервые с того дня, когда я родился перестала походить на вечные страдания. Впрочем, без них все равно не обошлось, может их даже не стало меньше, однако справиться с ними было куда проще.

***

      Крепкий напиток обжигал горло, но я уже привык к этому ощущению, даже не зажмуривал глаза. Джеймс сверлил меня пристальным взглядом. Он начал говорить, только когда я отпил еще немного. Я хотел закрыть бутылку, но Терренс забрал ее, так и не дав мне поставить ее обратно на журнальный столик.       — С самого первого дня, когда я тебя впервые увидел, перед полетом в Лос-Анджелес, помнишь? Сначала, я подумал, что мне на голову свалилась очередная проблема в виде молодого стажера. Я с чего-то решил, что твои навыки управления самолетом находятся на весьма среднем уровне. Правда потом, мне стало на это глубоко все равно. Мне было бы все равно, даже если бы ты вообще не знал, что нужно сделать для того, чтобы поднять самолет в воздух. В тебе что-то есть, я это понял еще в тот день, наш первый совместный полет, что-то необыкновенное.       Я слабо понимал, что он пытается мне сказать. То ли виски уже было слишком много, то ли еще слишком мало.       — Ты, скорее всего, сейчас не понимаешь, о чем я говорю, — вздохнул Джеймс.       — Нет, — честно признался я.       — Мне хорошо с тобой, знаешь летать вместе, разговаривать, господи, просто находится рядом. Знаю, такое странно слышать, но я должен сказать.       Я даже не пытался понять, что он говорит.       — Ты мне нравишься, — неожиданно сказал Джеймс.       От этой фразы у меня перехватило дыхание. Я даже толком не успел вникнуть в ее смысл, но уже тогда, где-то в подсознании начал подозревать, что ни к чему хорошему события сегодняшнего вечера не приведут.       А дальше, пожалуй, я просто опишу то, что случилось дальше.       Джеймс стал напротив меня, друг от друга нас отделяло всего пару дюймов.       — Существует одна фраза, — усмехнулся Джеймс, — ужасно клишированная, но как никогда подходящая — сейчас или никогда. Так, что извини, но лучше сейчас, чем никогда.       После этих слов Джеймс притянул меня к себе за плечи и поцеловал в губы.       Я не сразу начал сопротивляться, к слову, я вообще не сопротивлялся, но такая мысль была. Я не задался вопросом, что происходит, хотя теперь следовало бы. Я даже не задумался над тем, что в том, чтобы стоять в темноте посредине своей гостиной и целоваться с Джеймсом может быть что-то неправильное.       Потом я ответил на поцелуй. В тот момент я почувствовал что-то кроме разъедающей изнутри пустоты и боли. В тот момент я не был одинок.       Потом Джеймс резко отстранился и опустил глаза в пол. На его лице читалась вина и отвращение.       — Извини, — прошептал он, поднимая на меня взгляд.       До меня только сейчас наконец начала доходить суть всего произошедшего. Джеймс, признался мне, в… в том, что я ему нравлюсь (как же нелепо это звучит), после чего мы поцеловались, я не был против, теперь он извинился. Тогда я понял только одно — он не зря заставил меня пить виски перед тем, как все рассказать. До сих пор не знаю, как бы я отреагировал на трезвую голову, но, так или иначе, в тот вечер моя жизнь стала лучше благодаря Джеку Дениелсу и череде случайностей.       Джеймс еще какое-то время стоял неподвижно, повернувшись ко мне спиной, а потом направился к выходу.       Позже, размышляя о событиях того вечера, я прекрасно понял, почему он хотел уйти и как можно скорее, на его месте, я бы тоже не остался. Джеймс, скорее всего, чувствовал себя виноватым, возможно ему было неудобно за свои действия. Но, как бы там не было, я не дал ему уйти.       Я неосознанно сократил расстояние, между нами, мои пальцы панически сжали запястье Джеймса. Это выглядело, как попытка утопающего схватиться за спасательный круг, ставший его последним шансом на спасение. Впрочем, Джеймс и был моим спасательным кругом, а я утопающим. Если бы не он, возможно, моя жизнь закончилась бы где-то часом ранее.       — Останься, — чересчур настойчиво сказал я.       Могу ли я от него что-то требовать? Нет, наверное, но учитывая тот факт, что мы только что целовались, я не знаю, как к нему теперь относиться, поэтому, думаю, мне уже нечего терять. Есть вещи, после которых можно делать все, что угодно. Наш поцелуй был как раз такой вещью.       — Знаешь, я уже извинился…       — Тебе не за что извиняться, — отрезал я.       Мой взгляд скользил по лицу Джеймса, его карие, до невозможности теплые глаза, нос с горбинкой, губы.       Я поцеловал его, неожиданно, даже для самого себя, обвивая руками шею, зарываясь пальцами в темные волосы и прижимаясь к нему всем телом. Джеймс ответил, обнимая меня.       Голова кружилась, ноги немного подкашивались, такие же чувства бывают, когда целуешься в первый раз, хотя алкоголь оказывает примерно то же самое. Но что бы это ни было, мне было по-настоящему хорошо.       Возможно, мне просто хотелось не быть одному. Все равно, каким способом и с кем, лишь бы не в одиночестве.       Тогда я даже не думал о том, что на самом деле происходит. А ведь еще можно было остановиться, просто разрешить Джеймсу уйти, списать все на алкоголь, нервный срыв, все что угодно, но не продолжать это.       Если бы я тогда мог здраво мыслить, то понял бы, что происходящее — безумие! Я целовался с Джеймсом. Он вроде как признался, что у него есть какие-то чувства ко мне. И мне было плевать, что он мой капитан, что у нас разница в возрасте лет десять с небольшим, что возможно у него есть жена, что я не гей, просто все равно.       Джеймс углубил поцелуй, проникая языком в мой рот. От этого стало так горячо и приятно. Его пальцы сжимали мои волосы, а губы целовали так жарко и чувственно.       Не знаю зачем он это делал, что он во мне нашел. Он вроде даже не был пьян, по крайней мере недостаточно, чтобы делать такое. Но мне было плевать, просто было хорошо. Впервые за долгое время я не чувствовал себя одиноким.       Когда кислорода стало катастрофически мало Джеймс разорвал поцелуй. Он не отошел от меня ни на шаг, продолжая перебирать пальцами волосы. Мне до безумия нравилось это. Его взгляд, я будто видел целый океан в его глазах и какая разница, что они были темно-карими. Ощущение его теплого дыхания на щеках. Он был идеален в этот момент.       Я положил голову ему на плечо и блаженно закрыл глаза. Мне было одновременно хорошо и плохо, это так странно. А еще я был рад, такую радость испытываешь, когда тебе по-крупному повезло, мне хотелось смеяться или плакать, я не знаю. Кажется, истерика до сих пор не закончилась.       Потом, спустя какое-то время после этой ночи я спросил у Джеймса, что он чувствовал тогда, когда мы стояли посреди моей гостиной и целовались. И он сказал, что чувствовал вину передо мной и жалость, но не мог поступить иначе. Ему казалось, что он подло воспользовался моим состоянием. Терренс думал, что я слабо понимаю, что делаю. Быть может, так и было, я ведь выпил, но того количества виски явно было недостаточно. Дело могло быть в том, что сегодня нам чудом удалось избежать авиакатастрофы, а потом я хотел убить себя. Неужели все настолько плохо? Но так или иначе мне было хорошо и спокойно с ним, хотя может быть это была лишь иллюзия спокойствия. Но в таком случае все в этом мире может быть только иллюзией.       Какое-то время мы просто стояли и молчали, а потом снова поцеловались и снова, и так много раз. За окном окончательно стемнело, но мы не потрудились включить свет. И так было хорошо.       В какой-то момент мы прекратили целоваться. Я вернулся на диван и взял со столика бутылку Джека Дэниелса, открутил пробку и сделал пару глотков. Кажется, я и так был достаточно пьян, но хотелось еще, хотелось напиться до такой степени, чтобы перестать понимать происходящее. Странно, что Джеймс тогда не приказал мне остановиться. На следующее утро мы должны были давать показания в FAA*. Как позже выяснилось, ему было все равно, впрочем, как и мне. Мне было все равно потому, что…я не знаю почему, а Джеймс так воспринимал сложившуюся ситуацию лишь потому, что у него на данным момент было кое-что поважнее работы в крупнейшей американской авиакомпании.       Стекло горлышка бутылки приятно холодило припухшие от поцелуев губы. Меня совсем не смущало то, что я пью виски из бутылки будто это кола или пиво, на крайний случай. Мне просто хотелось напиться. Или нет, кажется, я уже давно перестал понимать, чего хочу.       Джеймс забрал у меня бутылку, но пить не стал. Он был достаточно умным человеком, чтобы решать все свои проблемы с помощью алкоголя. Да и к тому же он понимал, что хотя бы одному из нас лучше быть в трезвом состоянии. Однако тогда я почему-то был уверен, что Джеймс тоже пьян и списывать все его действия на алкоголь.       Ту ночь я запомнил обрывками.       Помню, в какой-то момент я оказался на коленях у Джеймса. Он смотрел куда-то мимо меня. Его веки были немного прикрыты. Я зачем-то прикоснуться ладонью к его щеке, чувствуя, как неприятно колется щетина. Джеймс накрыл мою руку своей и переплел наши пальцы, но его взгляд все еще был устремлен куда-то вдаль.       Не знаю сколько времени мне потребовалось, чтобы понять — он смотрел на дверь, ведущую на балкон. Несмотря на то, что лампы не горели, в комнате было достаточно светло, чтобы увидеть небрежно отодвинутую штору. Я так и не потрудился задернуть ее и теперь она, как ничто другое, напоминало о моем недавнем поступке.       А там, за окнами, за холодным ржавым ограждением балкона светились тысячи нью-йоркских огней.       Джеймс бросил короткий взгляд на выключенную люстру.       — Может включить свет?       Я лишь пожал плечами, было все равно.       Однако, электричества не было. В принципе, для старых американских многоэтажек середина двадцатого столетия не такая уж и редкость.       — У тебя есть фонарик или что-то подобное? — поинтересовался Джеймс. Он старался, чтобы его голос звучал максимально буднично, он будто закрыл глаза на то, что произошло несколькими минутами ранее.       — Нет, я не знаю. Если хочешь, можешь взять подсвечник из спальни. Спички на кухне, — сказал я, почему-то немного улыбнувшись. Да, действительно, идея взять подсвечник смешная.       И Джеймс действительно взял подсвечник. Возможно, он тоже решил, что это смешно, или нет, разве это вообще важно?       Терренс поставил металлическое сооружение на стол и достал коробок спичек из кармана. Я несмотря на свое состояние, удивился тому, как вообще Джеймс нашел спички. У меня была электрическая плита, которой я почти не пользовался, так что спички имелись по принципу «а вдруг пригодятся». Интересно, как ему все-таки удалось отыскать их в одном из ящиков, набитых всяким хламом, оставшихся еще со времен Анны?       Джеймс зажег три свечи, стоящие в подсвечнике. Первое время, их пламя казалось чересчур ярким, потом глаза привыкли. Свечи… возможно, в любой другой ситуации это показалось бы романтичным.       — Зачем ты сделал это? — спросил Джеймс, когда зажег последнюю свечу и потушил спичку.       Я снова не понимал, о чем он.       — Зачем ты хотел убить себя?       — Зачем? Может почему? — усмехнулся я. Почему-то мне опять было смешно. Возможно, последствия нервного срыва.       — Ты прав, почему, — вздохнул Джеймс, зарываясь пальцами в волосы. Выглядело это так, будто у него начала болеть голова. Впрочем, вполне вероятно.       Я не знал, что ответить, даже если бы мне не пришлось озвучивать мотивы своего поступка Джеймсу, я бы все равно не придумал внятный ответ. Авиакатастрофа? Честно — нет, но, если сорвать — да. Смерть Джессики Канингем? Точно нет. Смерть Анны? Нет. Вся моя жизнь? Возможно…       — Не знаю, — честно ответил я. — Моя жизнь полное дерьмо и главное, что она всегда была такой, с того самого момента, как я родился, может даже раньше. Моя никчемная жизнь начинается со смерти моей матери, кажется, я тебе это уже говорил. Помнишь я рассказывал тебе про Анну, зачем я это сделал?       Мой голос звучал так, будто я сейчас снова заплачу. Я не собирался плакать, скорее только истерически смеяться.       — И, знаешь, если я умру, ничего не будет, вообще. Мне нечего терять, да я осуществил мечту, мне удалось добиться должности в Американ Эйрлайнс, но что это, по сути, значит? Ни хрена! Понимаешь?! В моей гребанной жизни просто нет смысла. Раньше, я думал, что живу ради того, чтобы летать, но это не так. Теперь я просыпаюсь, что-то делаю и не понимаю зачем это. А еще у меня никого нет. Вообще. Звучит глупо, подумаешь, но одиночество — это страшно, как бы не хотелось этого признавать.       Моя речь звучала слишком четко для человека, выпившего достаточное количество виски.       Джеймс осторожно прикоснуться к моему плечу.       — Можно я скажу глупость? — спросил он.       — Да, — пожал плечами я, мне было все равно, пускай говорит, что хочет.       — Ты нужен мне.       — В каком смысле?       Глупый вопрос, да? Учитывая то, что мы с ним целовались несколько минут назад. Все равно я правда не понимал. Происходящее казалось нереальным.       Он больше ничего не сказал, хотя вроде хотел, но замолчал в последнюю секунду. Джеймс притянул меня к себе и поцеловал в губы.       Я ответил. Мне просто хотелось и плевать на все. Где-то в глубине я понимал, что все это неправильно и просто не имеет права быть, но какая теперь разница. Эти поцелуи, объятия, они создавали некую иллюзию того, что я не одинок. Это была иллюзия любви. Лишь иллюзия, но так сильно похожая на любовь.       В какой-то момент я снова оказался на коленях у Джеймса. Почему-то именно тогда я чувствовал себя особенно хорошо, впрочем, как и во все последующие моменты. Остаток этого вечера мне было исключительно хорошо.       Джеймс расстегнул верхнюю пуговицу моей рубашки, потом следующую. Кажется, все могло зайти слишком далеко и мне это нравилось.       — А ты красивый, — тихо сказал Джеймс, касаясь кончиками пальцев моей обнаженной груди. Я даже не заметил, как он успел расстегнуть все пуговицы. Он облизал губы, при этом пристально глядя на меня. В его темных глазах читалось желание.       То, как Джеймс смотрел на меня — это, черт возьми, было пошло.       И мне хотелось ответить «ты тоже». Я смотрел на его лицо, приятные теплые блики света, которые сбрасывали свечи. У Джеймса красивые глаза, точнее не глаза, взгляд. И самое главное, этот взгляд, до невозможности теплый и нежный, был предназначен только мне.       Джеймсу вроде было тридцать пять, но он не выглядел на свой возраст. Но дело было даже не в этом. Просто он был красивым, он мне нравился, в данный момент.       Его губы, изогнутые в улыбке. Я прикоснуться к ним кончиками пальцев. Джеймс закрыл глаза, ему нравилось, мне тоже. Он открыл рот, касаясь моих пальцев кончиком языка.       Возможно, у вас возник вполне себе логичный вопрос «Что за хрень тут творится?». Честно, не знаю. Я даже теперь не могу себе ответить на вопрос, почему в тот вечер все сложилось именно так. Но, знаете, я не жалею, хотя, казалось, надо бы, это должно было произойти, просто должно. И не потому, что я верю в судьбу, предзнаменование или что-то подобное, нет. Просто мне действительно было хорошо, тогда, и потом тоже. Да, неправильно, но оно стоило того.       Что случилось дальше? Мы переспали.       Вы когда-нибудь задумывались о том, какого это переспать с мужчиной (если вы, конечно, тоже мужчина)? Сомневаюсь, я, например, никогда не задумывался, то того вечера.       Нет, я говорю не про шестнадцатое апреля семнадцатого года. Это произошло несколько лет назад в Майами, тогда я только начал учиться на пилота и было мне лет девятнадцать.       В первый день пасхальных каникул я с друзьями (по крайней мере я считал их своими друзьями, хотя теперь даже не вспомню их имен) решили съездить в центр. Ну как в центр, в то место, которое известно на весь мир, как Майами Бич. Уже был вечер и часть моих «друзей» разъехались. Помню мы сидели в кафе, когда мне позвонила Анна. Не буду углубляться в подробности нашего разговора, важно лишь то, что я был очень зол. Я бросил трубку, не желая больше ее слушать. Она позвонила вновь, правда так и не дождалась моего ответа.       Моя подруга, вроде ее звали Тина после того, как мы вышли из кафе чисто случайно заметила вывеску какого-то гей бара, в котором сегодня всем парням давали один бесплатный коктейль. Она предложила мне туда зайти, ради бесплатного коктейля разумеется. Я, недолго думая, согласился.       Бесплатные коктейли действительно полагались, я взял Мохито, правда половину пришлось отдать Тине, ведь это она предложила зайти сюда, а ей, как девушке, бесплатный коктейль не полагался.       Не помню, что было потом, но Тина неожиданно куда-то исчезла, а Анна додумалась терроризировать меня по средствам сообщений, а не звонков.       Тогда в ход пошли мои оставшиеся деньги, которых было не так уж и много, я взял двойной мартини. Тогда я и познакомился с Полом.       Он был примерно моего возраста, может чуть старше. Вроде он открытым текстом сказал, что ему нужен только секс. Не знаю зачем, но я согласился.       Могу сказать одно, это было больно и неприятно. В первый раз. Не сильно хочу признаваться, но был и второй. Тоже с Полом, почему-то он решил, что я хочу чего-то вроде длительных отношений. Я не хотел, но встретился с ним пару раз. Возможно, тогда мне понравилось.       Не знаю зачем я делал все это. Быть может юношеский максимализм? Или желание попробовать что-то новое? Не важно. Я в принципе много ерунды за свою жизнь успел сделать, так что ничего удивительного.       Джеймс был не первым моим сексуальным партнером мужского пола. Звучит отвратительно, знаю.       Но это было прекрасно.       Не знаю имеет ли смысл описывать все в подробностях. Думаю, нет, но все равно хочу описать.       Джеймс действовал аккуратно и нежно. Полагаю, он был уверен в том, что это мой первый раз на все сто процентов, хотя может он вообще не думал об этом. Просто Джеймс любил меня, по-настоящему, правда узнал я это намного позже.       В какой-то момент мы оказались в спальне, я даже не заметил, как это произошло.       Когда Анна была жива, она спала здесь, а мне приходилось ютиться на диване в гостиной. Однако она попала в клинику, я решил перебраться в эту комнату. Она мне не нравилась: все было в противных грязно-розовых тонах, в некоторых местах обои отходили от потолка. Комната вызывала у меня лишь чувство отвращения и неприязнь, она постоянно напоминала мне про Анну. Точно не знаю, но мне казалось, что это она убедила Джона поклеить эти розовые обои в цветочек.       Но в ту ночь мне было плевать на спальню.       Джеймс поставил подсвечник на прикроватную тумбочку. Скорее всего, электричество уже появилось, но он не стал проверять. Впрочем, так было даже лучше.       Он подошел ко мне и провел пальцами по щеке. В его глазах танцевали блики пламени свечей, это завораживало.       — Я рад, что ты здесь, — прошептал я, уткнувшись лицом в изгиб его плеча. Он провел ладонью по моим волосам, сказав в ответ что-то невнятное.       Я еще раз поцеловал его. К тому моменту, осознание того, что во всем этом может быть что-то неправильное окончательно испарилось.       Джеймс углубил поцелуй, уверенно и властно проникая языком в мой рот. Он этого ощущения сносило голову. Это уже не было похоже на нежность или утешение, это была страсть. И я не был против. Кажется, виски было достаточно, чтобы, даже не подумав, решиться на такое.       А ведь завтра и еще огромное количество дней мне придется видеться с Джеймсом, смотреть ему в глаза, зная обо всем, что произошло в тот злополучный вечер. И, скажу наперед, даже количество выпитого виски не помогло мне забыть обо всем.       Кажется, я уже говорил, что мы переспали, так вот, да, мы переспали…       Джеймс разорвал поцелуй и толкнул меня на кровать, а сам навис сверху. Старая кровать жалобно заскрипела под нами.       Он убрал челку с моего лба и, немного помедлив, спросил:       — Ты уверен? Если ты не хочешь, я не буду настаивать.       Мне было плевать, уверен я или нет. Даже в глубине не было никаких сомнений. Было плевать правильно ли это, просто было хорошо. Возможно, все было ужасно столь долгое время, что даже такой способ почувствовать себя лучше хоть на немного, казался идеальным. Поэтому я сказал «да».       Джеймс глубоко вздохнул. Он очень хотел секса со мной, но выпил, кажется, недостаточно, чтобы не понимать, что просто подло пользуется моим состоянием. Потом он будет просить прощения за ту ночь, но пока что он просто поддался своим желаниям.       Я сам не заметил, как моя форменная рубашка оказалась где-то на полу.       Джеймс медлил. Я ожидал чего-то вроде прелюдий, но неожиданно Терренс спросил:       — Ты же не хочешь все бросить?       — О чем ты? — пожал плечами я.       — Уйти из авиации. Даже если хочешь, не делай этого, — вздохнул он.       — Я…       Я не знал, что сказать, не хотелось сейчас думать об этом.       Джеймс, мимолетно окинув взглядом комнату, заметил мою фуражку, лежащую и комоде. Он встал с постели, взял ее и одел мне на голову, заботливо поправив челку, которая, как всегда, спадала на лоб.       — Ты должен летать, это твое. Не сдавайся ни смотря ни на что. И чем бы не закончилось расследование… Просто не сдавайся, — улыбнулся он.       Джеймс взял одну свечу из подсвечника, стоящего на тумбочке и, протянув ее мне, сказал:       — Загадай желание?       — Что? — искренне усмехнулся я.       — Просто загадай.       И я загадал. Моим желанием было то, чтобы все просто было хорошо.       Я забрал у него свечу. Капля горячего воска стекла мне на пальцы. Такое одновременно болезненное и приятное ощущение.       Почему-то стало смешно. Просто очень смешно и я засмеялся в голос, откинув голову назад так, что фуражка упала куда-то на пол.       Понятия не имею, почему мне было весело. Возможно, просто последствия пережитого, но я смеялся. А потом, немного успокоившись, притянул Джеймса к себе и втянул его в очередной страстный, долгий поцелуй.       Когда он целовал меня в шею, все мысли куда-то испарились, а в штанах стало тесно. У Джеймса были такие нежные губы и горячие руки, с ним было так хорошо.       Я откинул голову назад. Было очень приятно, настолько, что хотелось стонать от наслаждения.       Я дрожащими руками начал расстегивать рубашку Джеймса. Он помог мне справиться с этим и сам снял, столь ненужный теперь предмет одежды.       У Джеймса было очень красивое тело, и я даже пожалел, что единственный источник света в комнате, это две свечи. Хотелось рассмотреть его, как можно лучше. Я прикоснулся пальцами к его груди, не веря, что это все взаправду.       Теренс без рубашки показался очень возбуждающим зрелищем. Каким же он был красивым, хотелось, не задумываясь, отдаться ему, как последняя шлюха, что я, впрочем, и сделал. Хотелось целовать его шею, оставляя на ней засосы, хотелось прикасаться к его груди, царапать кожу ногтями.       Все мысли постепенно покидали мою голову, на смену им пришло возбуждение и желание.       — Можешь делать со мной, что хочешь, — прошептал я ему на ухо, опаляя кожу горячим дыханием.       Я смотрел на Джеймса и понимал, что он хочет меня. Это было так неправильно.       Он сглотнул слюну и потянулся к пряжке моего ремня. Я сам быстро стащил с себя брюки вместе с трусами, оставаясь полностью без одежды.       Я встал с кровати и положил руки ему на плечи. Мне нравилось трогать его горячую бархатную кожу, ощущать то, что он рядом. Отвести взгляд от Джеймса было практически невозможно. Я опустился на колени и теперь смотрел на него сверху вниз. Быстро справившись с брюками, я подцепил резинку его трусов и спустил их вниз.       Я прикусил губу, при виде его члена. Он был довольно внушительных размеров. Я сглотнул вязкую слюну и улыбнулся. Руками разведя колени Джеймса я нагнулся к его паху и на полном серьезе был готов ему отсосать. К сожалению или к счастью, я не был умельцем в этом деле, но почему-то мне хотелось поступить именно так. Мной овладело желание.       Это прозвучит странно, но меня возбуждала одна лишь мысль о том, что я делаю это с Джеймсом, что так не должно быть. Я смотрел на его член и понимал, что хочу этого, я хочу, чтобы Джеймс сделал это со мной. Мне чертовски нравилось осознание того, я в роли женщины, что я снизу. Так унизительно и так заводит.       Я открыл рот и облизал головку его члена. Джеймс сдавленно выдохнул.       Однако он меня остановил. Джеймс взял меня за подбородок, тем самым заставляя посмотреть в лицо и прошептал:       — Не надо.       Я бы не отказался от минета, хотя, это его дело, я не стал настаивать.       Джеймс посадил меня к себе на колени, вновь целуя в шею.       — Не медли, — сказал я, пошло проводя языком по верхней губе.       — Ты точно не передумал? — спросил Джеймс, опустив глаза.       Я лишь усмехнулся, услышав его вопрос. Передумал ли я? Да, определенно я передумал ждать, пока Джеймс хоть что-нибудь предпримет. Я наклонился к нему, и, касаясь влажными губами мочки уха, прошептал:       — Трахни меня.       Знаете, я давно заметил, что в постели и в жизни я разный человек. Уж не знаю почему так происходит, но стоит мне отключить мозг и начать думать другим местом, как вся неуверенность куда-то исчезает. На самом деле, секс — это вторая вещь, после неба, в списке моих любимых вещей. Он помогает расслабиться, а еще воплотить в жизнь свои самые грязные желания, а у меня, как бы странно это не звучало их было достаточно.       Джеймс был несколько удивлен, услышав эту фразу, а потом немного дрожащим голосом сказал:       — Хорошо, я буду осторожен.       — Это лишнее, — прошептал я, не имея ничего против того, чтобы Джеймс жестко отымел меня.       Кажется, совсем недавно я хотел покончить с собой и плакал в объятиях этого человека, а теперь прошу трахнуть меня. Зато, это помогло отвлечься и не думать не о чем, кроме того, как сильно я хочу Джеймса.       Он глубоко вздохнул.       — У тебя есть презервативы и крем для рук или что-то вроде того? — спросил Джеймс.       — У меня есть смазка, в верхней полке тумбочки, — сказал я, кивнув головой в направлении той самой тумбочки.       Эх, надо было видеть лицо Джеймса в этот момент. Сказать, что он удивился — ничего не сказать.       — Знаешь, ты не так прост, как кажешься, — усмехнулся Терренс, достав заветный тюбик из полки.       Я лишь улыбнулся.       — А презервативы?       Если бы они были, то лежали бы в той же полке, что и смазка, но по всей видимости их не оказалось, но мне было плевать.       — В жопу презервативы, если бы у тебя был СПИД, тебя бы не допустили к полетам.       — Я давно проверялся, — усмехнулся Джеймс.       — Похер.       Я притянул его к себе и поцеловал, требую продолжения. Мне не терпелось перейти ближе к действию. Я разорвал поцелуй и сказал:       — Твою мать, давай просто сделаем это.       Джеймс утвердительно кивнул и открыл тюбик со смазкой, выдавив достаточное количество прозрачного вещества себе на пальцы.       Я пошло развел ноги в стороны и вызывающе посмотрел на Джеймса.

***

      Возможно, происходящее дальше стоит опустить. Это же отвратительно, хотя тогда мне так не казалось.       До сих пор помню, как я просил Джеймса двигаться быстрее, осознанно громко стонал и, как кричал его имя на пике наслаждения, впиваясь ногтями в его спину.       И знаете, мне не стыдно и не противно за ту ночь, наверное, я даже рад, что так произошло. Это должно было случиться. В конце концов, я ведь нравился Джеймсу и мне хотелось как-то забыться.       Это было нужно нам обоим. Быть может мне и было жаль, но разве что совсем немного.       Хотя, если бы в тот день не загорелся двигатель, если бы я чуть не хотел спрыгнуть с балкона, не позвонил Джеймсу, на рассказал бы ему все и не переспал бы с ним по пьяни, я, быть может, никогда бы не узнал о том, что такое счастье.