Лестница в небо

      Вы знаете какого это ничего не чувствовать? Вообще ничего. Просто жить и не испытывать каких-либо эмоций. Полное безразличие ко всему. То есть просто ничего, чтобы не происходило.       Я, например, даже не думал, что такое возможно до той недели между семнадцатым и двадцать четвертым числами апреля. В ту неделю шло расследование катастрофы рейса 191.       Все оказалось далеко не так страшно, как мне сперва казалось. Да пришлось давать показания, я, по собственному желанию, побывал на похоронах той голубоглазой девочки, но все обошлось. Через неделю с небольшим, как бы странно то ни было, нас снова допустили к полетам.       Потому что во всем случившемся была виновата техническая неисправность самолета, если быть точнее, то его первого двигателя.       Самолет, на котором был совершен рейс 191 появился в парке авиакомпании всего пару недель назад. Казалось бы, борт был абсолютно новым, только что сошедшим с конвейера завода Боинг, что могло пойти не так?       Во всем оказалась виновата халатность сборщиков. В том, что двигатель загорелся были виноваты сотрудники Пратт энд Уитни, компании, поставляющей двигатели для Боинга 737.       Если не углубляться в скучную матчасть данного вопроса, то во всем был виноват дефект двигателя, который привел к утечке масла, из-за которой произошел пожар, а позже взрыв.       Расследование закончилось спустя неделю после инцидента. Самолет отправили на хранение, авиакомпания выплатила компенсацию пострадавшим и родственникам погибших. Возможно, все закончилось весьма неплохо, может даже хорошо, если слова «хорошо» можно применить по отношению к авиакатастрофе.       Забавно то, что человеческий фактор здесь был совсем не при чем, рано или поздно такое бы произошло с неисправным двигателем и не важно кто бы сидел за штурвалом. Я не был виноват в смерти ни одного из погибших пассажиров.       Почему я вообще решил, что виноват в чем-либо? Ведь даже не я отвечал за управление самолетом.

***

      Двадцать седьмого апреля наш экипаж должен был вернуться к полетам. Мы должны были лететь по маршруту Нью-Йорк — Лос-Анджелес — Гонолулу и обратно. Если не считать Гавайев, то это был тот же самый маршрут, что и двадцать седьмого марта, тоже из JFK в LAX*. Прошел ровно месяц с того момента, как я начал работать в Американ Эйрлайнс и познакомился с Джеймсом.       Джеймс.       Семнадцатого Апреля мы проснулись в одной постели. На нас не было одежды, он обнимал меня со спины, а в комнату, сквозь тонкие занавески пробивались яркие солнечные лучи. Голова болела из-за выпитого накануне алкоголя и чувствовал я себя, мягко говоря, отвратительно.       Я встал с кровати, небрежно скинув его руку с себя и пошел в душ. Включил холодную воду, в надежде, что это поможет прийти в себя. Потом я пошел на кухню и заварил зеленый чай. Сидеть после вчерашней ночи было не очень приятно, но я старался не обращать на это внимания.       Потом пришел Джеймс. Я налил ему чашку чая, и мы молча сидели друг напротив друга. Ни я ни он не решались начать диалог. Это было неловко.       Потом он ушел, а я остался в гордом одиночестве наедине со своими мыслями.       И я ничего не чувствовал. Мне не было плохо или хорошо, не было обидно, я не злился на произошедшее. Просто было все равно.       Я не переживал насчет людей, погибших во вчерашней катастрофе. Осознал, что невиновен в смерти Джессики Канингем. И, впервые за всю жизнь, понял, что нужно перестать жить прошлым. Забыть наконец про Анну, про отвратительное детство, просто наплевать на все, ведь прошлое не имеет значения. Его уже не изменить, а, в таком случае, стоит ли постоянно вспоминать о нем?       Что-то изменилось. Мне стало легче.       Что может быть лучше, чем пережить авиакатастрофу, попытаться убить себя и переспать с мужчиной? Казалось бы, все что угодно, но именно сейчас мне не было плохо. Можно сказать, даже хорошо. Такое чувство, будто груз, копившийся годами, свалился с плеч.       А еще, где-то в глубине души, я понимал, что не одинок.

***

      Всю неделю, пока велось расследование мы с Джеймсом избегали друг друга. Не знаю зачем, просто так хотелось, хотя это и было очень глупо. Я старался не разговаривать с ним, а если и разговаривал, то только по делу. И в глаза старался не смотреть. Он делал все то же самое по отношению ко мне. Нам обоим было стыдно и неловко, поэтому мы просто старалась максимально долго делать вид, будто ничего не произошло.       Жанет объявила о том, что после этого полета точно уходит из авиакомпании. Мне потребовалась минута, чтобы вспомнить о том, что во время первого полета она уже сообщала о своем уходе. Она еще тогда вошла в кабину и извинялась перед Джеймсом, сказала о том, что выходит за какого-то богатого мужчины, живущего на Гавайях. Я тогда не придал этому значения.       Все прояснилось, когда я поневоле стал свидетелем ее разговора с Джеймсом.       Жанет сообщила Терренсу о том, что думала расстаться с Эриком (видно так звали ее мужчины с Гавайев), потому что поняла, что любит лишь его.       Я несколько удивился такому повороту событий, учитывая то, что Жанет не проявляла никаких признаков симпатии к Джеймсу, за исключением того раза. Стюардесса сказала, что авиакатастрофа будто открыла ей глаза, она поняла, что должна быть с Джеймсом, но уже была помолвлена с Эриком и ничего не могла поделать.       Он сказал, что те пару ночей, что они провели вместе ничего не значат и, что у него есть невеста. Джеймс сказал это таким тоном, будто ему было наплевать на Жанет, впрочем, так и было. Девушка заплакала, чего я от нее точно не ожидал. Она всегда была такой непоколебимой, что видеть ее слезы было странно. А Джеймс просто взял и ушел.       Даже не верилось, что это тот самый человек, который так нежно обнимал меня, просил успокоиться. Тот Джеймс, с которым я провел ночь после авиакатастрофы, никогда бы не сказал никому ничего подобного.       В какой-то момент я заставил себя сесть и подумать обо всем, как бы не хотелось это делать. И первой моей мыслью было то, что я не гей.       Да, я спал с парнями пару раз в своей жизни, с одним парнем, если быть точнее, но это ведь ничего не значило… Пускай мне и нравилось. Но даже если так, Джеймс явно не тот, кто мне нужен. Хотя…       Он мне понравился, даже не так, он был мне нужен. Я бы мог все отрицать и упорно доказывать себе, что ничего не чувствую по отношению к нему, только вот это была ложь.       Это чувство — что-то среднее между симпатией и потребностью. Я пытался внушить себе, что нет ничего подобного, но все тщетно. Обрывки воспоминаний о той ночи пробуждали желание повторить все еще и еще. И дело было даже не в сексе, скорее в эмоциях. Во всем этом что-то было, и я не знаю, что именно.       Сначала мне было стыдно перед самим собой за такие мысли, а потом я понял, что в этом нет ничего постыдного. Мне было хорошо, спокойно, рядом с ним, так почему я должен стыдиться этого? Чего плохого в том, чтобы быть счастливым? Наверное, ничего.       Но я не мог не сомневаться в Джеймсе, особенно после того, как случайно подслушал его разговор с Жанет. У него были с ней какие-то отношения и, скорее всего, не только с ней. А еще у Терренса была невеста Мери, хотя тогда я о ней ничего не знал. Он нравился девушкам, неудивительно, Джеймс обладал шикарной внешностью, деньгами, престижной профессией. Девушки падки на все это. Возможно, я для него был очередной забавой на одну ночь. Но либо это было неправдой, либо Джеймсу нужно дать Оскар.       В ту ночь он был искренним. Его взгляд, слова, поцелуи, мне казалось, что все это совсем неподдельное. А еще он сказал, что я ему нравлюсь. Полагаю, такими словами не разбрасываются.       Я хотел верить в то, что для Джеймса я что-то значил, хотя было глупо так думать. И пускай я не желал признавать этого, я надеялся, что, между нами, что-то может быть. Мне это было нужно. Джеймс стал тем человеком, который, впервые за всю мою недолгую жизнь, относился ко мне хорошо и теперь мне не хотелось его отпускать.       Не факт, что я решусь на это, но мне нужно было с ним поговорить. И если он не против, то… Мы могли бы попробовать.       И пускай это неправильно, хотя наше современное толерантное общество нормально воспринимает однополые отношения, пускай странно, но, если хочется — почему бы и нет?       На Гавайях у нас будет четыре дня и этого вполне предостаточно, чтобы во всем разобраться.       Пускай одна половина меня, срывая голос, кричала о том, что нужно остановиться, другая отчаянно желала продолжения. Я понимал, что, с большей вероятностью, ни до чего хорошего это не доведет и, что могут быть последствия, но, с другой стороны — какая разница? Как сказал парень из дневника Анны, нужно жить моментом.